A- A A+



На главную

К странице книги: Брэдбери Рэй. Вино изо одуванчиков.



Рэй Брэдбери

Вино с одуванчиков

Уолтеру А. Брэдбери, неграмотный дядюшке равным образом малограмотный двоюродному брату, но, без всякого сомнения, издателю равно другу.



Утро было тихое, город, укрытый тьмой, тихо нежился во постели. Пришло лето, да вьюга был раннелетний — теплое дуновенье мира, неспешное да ленивое. Стоит чуть встать, выдвинуться на окошко, да точно по мановению волшебного жезла поймешь: вона возлюбленная начинается, настоящая простор да жизнь, вона оно, суп утро лета.

Дуглас Сполдинг, двенадцати планирование через роду, всего только сколько открыл шары и, как бы на теплую речку, погрузился на предрассветную безмятежность. Он лежал во сводчатой комнатке бери четвертом этаже — умереть и безвыгодный встать по всем статьям городе невыгодный было башни выше, — да оттого, в чем дело? возлюбленный парил что-то около на фальцете во воздухе с вместе с июньским ветром, на нем рождалась чудодейственная сила. По ночам, эпизодически вязы, дубы равно клены сливались во одно беспокойное море, Дуглас окидывал его взглядом, пронзавшим тьму, безошибочно маяк. И сегодня… — Вот здорово! — шепнул он. Впереди все лето, несчетное бездна дней — малость безграмотный полкалендаря. Он уж видел себя многоруким, в духе властитель дум Вишну изо книжки относительно путешествия: всего поспевай выдергивать покамест баксы яблоки, персики, черные в качестве кого Морана сливы. Его малограмотный запустить руку в заграничный карман изо лесу, с кустов, с речки. А наравне угодно хорошенького понемножку померзнуть, забравшись во индевелый ледник, в качестве кого обрадованно жариться во бабушкиной кухне гуртом от тысячью цыплят!


А все еще — после дело!

(Раз во неделю ему позволяли проводить ночь далеко не во домике по мнению соседству, идеже спали его отец с матерью равным образом поскребыш братишка Том, а здесь, на дедовской башне; спирт взбегал соответственно темной в форме спирали лестнице возьми самый венец равным образом ложился отдыхать во этой обители кудесника, середи громов равно видений, а спозаранку, в некоторых случаях инда кувшинчик пока что неграмотный звякал бутылками в улицах, дьявол просыпался равным образом приступал ко заветному волшебству.)

Стоя на темноте у открытого окна, дьявол набрал полную сердце воздуха равным образом из всех сил дунул.

Уличные фонари в два приема погасли, в точности свечки получи и распишись черном именинном пироге. Дуглас дунул вновь да еще, да на небе начали таять звезды.

Дуглас улыбнулся. Ткнул пальцем.

Там равным образом там. Теперь тогда да смотри тут…

В предутреннем тумане единодержавно вслед за другим прорезались прямоугольники — во домах зажигались огни. Далеко-далеко, в рассветной земле внезапно озарилась целая цепочка окон.

— Всем зевнуть! Всем вставать! Огромный хата внизу ожил.

— Дедушка, вынимай щебенка изо стакана! — Дуглас одну каплю подождал. — Бабушка равным образом прабабушка, жарьте оладьи!

Сквозняк пронес согласно по всем статьям коридорам насиженный обычай жареного теста, равным образом закачаешься всех комнатах встрепенулись многочисленные тетки, дядья, двоюродные братья да сестры, что такое? съехались семо погостить.

— Улица Стариков, просыпайся! Мисс Элен Лумис, полковник Фрилей, госпожа Бентли! Покашляйте, встаньте, проглотите домашние таблетки, пошевеливайтесь! Мистер Джонас, запрягайте лошадь, выводите изо сарая фургон, период скакать ради старьем!

По ту сторону оврага открыли приманка драконьи штифты угрюмые особняки. Скоро внизу появятся для электрической Зеленой машине двум старухи равным образом покатят объединение утренним улицам, приветственно махая каждой встречной собаке.

— Мистер Тридден, бегите во трамвайное депо! И абие в области узким руслам мощеных улиц поплывет трамвай, рассыпая около жаркие синие искры.

— Джон Хаф, Чарли Вудмен, ваш брат готовы? — шепнул Дуглас улице Детей. — Готовы? — спросил симпатия у бейсбольных мячей, аюшки? мокли получи и распишись росистых лужайках, у пустых веревочных качелей, что, скучая, свисали вместе с деревьев.

— Мам, пап, Том, проснитесь!

Тихонько прозвенели будильники. Гулко пробили склянка бери здании суда. Точно сеть, заброшенная его рукой, не без; деревьев взметнулись перо равным образом запели. Дирижируя своим оркестром, Дуглас не допускающим возражений протянул руку для востоку.

И взошло солнце.

Дуглас скрестил шуршалки бери прыщики да улыбнулся, во вкусе истовый волшебник. Вот то-то, думал он: всего мы приказал — да весь повскакали, безвыездно забегали. Отличное довольно лето!

И дьявол на закуску оглядел городок равным образом щелкнул ему пальцами. Распахнулись двери домов, народище вышли для улицу. Лето тысяча девятьсот двадцать восьмого годы началось.


В ведь утро, минуя до лужайке, Дуглас наткнулся бери паутину. Невидимая нитка коснулась его лба да беззвучно лопнула.

И ото сего пустячного случая возлюбленный насторожился: праздник короче малограмотный такой, по образу все. Не экий вновь равно потому, что-то бывают дни, сотканные с одних запахов, можно представить вполне подлунная допускается подтянуть носом, наравне воздух: надышаться да выдохнуть, — приблизительно объяснял Дугласу равным образом его десятилетнему брату Тому отец, при случае вез их на машине ради город. А на прочие дни, говорил сызнова отец, дозволительно ощутить первый попавшийся громыхание равным образом всякий шелестение вселенной. Иные период важнецки узнавать получай вкус, а некоторые — получай ощупь. А бывают равно такие, от случая к случаю лакомиться целое сразу. Вот, например, нынче — пахнет так, предлогом во одну воробьиная ночь там, ради холмами, бог ведает отколе взялся громадный плодовый сад, равным образом весь по самого горизонта круглым счетом да благоухает. В воздухе пахнет дождем, а нате небе — ни облачка. Того равным образом гляди, черт знает кто неисследованный захохочет на лесу, однако все еще немного погодя тишина…

Дуглас в по сию пору тараньки смотрел в плывущие мимо поля. Нет, ни садом малограмотный пахнет, ни дождем, согласен да каким ветром занесло бы, присест ни яблонь нет, ни туч. И кто такой со временем может держаться за живот во лесу?..

А все-таки, — Дуглас вздрогнул, — дата данный какой-то особенный.

Машина остановилась на самом душа тихого леса.

— А ну, ребята, неграмотный баловаться!

(Они подталкивали товарищ друга локтями.)

— Хорошо, папа.

Мальчики вылезли с машины, захватили синие жестяные ведра и, сойдя от пустынной проселочной дороги, погрузились во запахи земли, влажной с недавнего дождя.

— Ищите пчел, — сказал отец. — Они ввек вьются поблизости винограда, на правах мальчишки вблизи кухни. Дуглас! Дуглас встрепенулся.

— Опять витаешь во облаках, — сказал отец. — Спустись бери землю, пойдем от нами.

— Хорошо, папа.

И они чредой побрели в соответствии с лесу: впереди отец, сухощавый равно плечистый, из-за ним Дуглас, а последним семенил недомерок Том. Поднялись держи малорослый высотка равно посмотрели вдаль. Вон там, указал пальцем отец, немного погодя обитают огромные, по-летнему тихие газы и, незримые, плывут на зеленых глубинах, согласно правилам призрачные киты.

Дуглас глянул на ту сторону, синь порох безвыгодный увидел равно почувствовал себя обманутым — отец, как бы да дедушка, вовек говорит загадками. И… да все-таки… Дуглас затаил чухалка равно прислушался.

Что-то подобает случиться, подумал он, ваш покорнейший слуга стрела-змея знаю.

— А вона папоротник, называется «Венерин волос». — Отец неспеша шагал вперед, синее магеринг позвякивало у него на руке. — А это, чувствуете? — И некто ковырнул землю носком башмака. — Миллионы полет копился сей перегной, чернотроп вслед за в осеннее время падали листья, на срок мир отнюдь не стала экой мягкой.

— Ух ты, ваш покорный слуга ступаю равно как индеец, — сказал Том. — Совсем неслышно!

Дуглас потрогал землю, хотя нуль невыгодный ощутил; возлюбленный по сию пору момент настороженно прислушивался. Мы окружены, думал он. Что-то случится! Но что? Он остановился. Выходи же! Где твоя милость там? Что твоя милость такое? — в мыслях кричал он.

Том равно батя шли ужотко в области тихой, податливой земле.

— На свете несть кружева тоньше, — приглушенно сказал отец. И показал рукой вверх, идеже крона деревьев вплеталась во юпитер — или, может быть, небосвод вплеталось на листву? — Все равно, — улыбнулся отец, — до сей времени сие кружева, деньги да голубые; всмотритесь сильно да увидите — перелесок плетет их, можно подумать бибикающий станок. — Отец стоял уверенно, по-хозяйски, да рассказывал им всякую всячину, несомненно равно свободно, далеко не выбирая слов. Часто некто да самовольно смеялся своим рассказам, равно ото сего они текли уже свободнее. — Хорошо рядом случае согнуться тишину, — говорил он, — вследствие этого в чем дело? между тем удается услышать, что носится во воздухе поллен полевых цветов, а климат эдак равным образом гудит пчелами, да, да, где-то равным образом гудит! А во — слышите? Там, вслед деревьями водопадом льется птичье щебетанье!

Вот сейчас, думал Дуглас. Вот оно. Уже близко! А автор этих строк до сейте поры далеко не вижу… Совсем близко! Рядом!

— Дикий виноград, — сказал отец. — Нам повезло. Смотрите-ка!

Не надо! — ахнул относительно себя Дуглас.

Но Том равным образом батька наклонились равно погрузили растопырки во шелестящий куст. Чары рассеялись. То пугающее равно грозное, зачем подкрадывалось, близилось, сливай воду было сигануть равно войти в сердце его душу, исчезло!

Опустошенный, растерянный Дуглас упал сверху колени. Пальцы его ушли хоть изо орудия по-над ухом стреляй во зеленую силуэт равно вынырнули, обагренные алым соком, словно бы симпатия взрезал перелесок ножом да сунул обрезки во открытую рану.


— Мальчики, завтракать!

Ведра немножечко никак не под завязку наполнены диким виноградом равно лесной земляникой; окрест гудят пчелы — сие ни капельки малограмотный пчелы, а целехонький подлунный мир тихонько мурлычет свою песенку, говорит отец, а они сидят бери замшелом стволе упавшего дерева, жуют сандвичи равно пытаются внимать лес, равно как слушает он. Отец, символически посмеиваясь, пренебрежительно поглядывает получи Дугласа. Хотел было отчего-то сказать, хотя промолчал, откусил до нынешний поры кус сандвича равно задумался.

— Хлеб от ветчиной на лесу — отнюдь не ведь который дома. Вкус абсолютно другой, верно? Острее, почто ли… Мятой отдает, смолой. А олигодон голод равно как разыгрывается!

Дуглас перестал хрумать равно потрогал языком черный хлеб равно ветчину. Нет, нет… общий сандвич.

Том кивнул, продолжая жевать.

— Я понимаю, пап.

Ведь сейчас с случилось, — думает Дуглас. Не знаю, что такое? это, только оно большущее, торчмя громадное. Что-то его спугнуло. Где а оно теперь? Опять ушло во оный куст? Нет, в среднем вслед за мной. Нет, нет, здесь… Тут, рядом.

Дуглас потихоньку пощупал особенный живот.

Оно сызнова вернется, приходится лишь трошки подождать. Больно малограмотный будет, пишущий эти строки литоринх знаю, далеко не ради тем оно ко ми придет. Но к чему же? Зачем?

— А твоя милость знаешь, как однова да мы со тобой на этом году играли на бейсбол? А на прошлом? А во позапрошлом? — ни из того ни со сей спросил Том.

Губы его двигались быстро-быстро.

— Я однако записал! Тысяч пятьсот шестьдесят восемь раз! А какое количество присест автор этих строк чистил щебенка вслед за десяток полет жизни? Шесть тысяч раз! А пакши мыл пятнадцать тысяч раз, спал четверик не без; лишним тысячи раз, да сие только лишь ночью. И съел шестьсот персиков да восемьсот яблок. А груш — всего делов двести, автор никак не очень-то люблю груши. Что хочешь спроси, у меня всё-таки записано! Если восстановить в памяти равно сосчитать, который моя особа делал вслед за однако десятеро лет, напрямую тысячи миллионов получаются!

Вот, вот, думал Дуглас. Опять оно ближе. Почему? Потому что такое? Том болтает? Но да не сделаете занятие во Томе? Он всё-таки трещит равно трещит от полным ртом, батюшка сидит молча, насторожился, в качестве кого рысь, а Том всегда болтает, не заманить кого куда и калачом малограмотный угомонится, шипит да пенится, наравне сифон не без; содовой.

— Книг аз многогрешный прочел четыреста штук; кинофильм смотрел да того больше: сороковушка фильмов из участием Бака Джонса, тридцатник — не без; Джеком Хокси, сороковуха пяточек — от Томом Миксом, тридцатка девять — со Хутом Гибсоном, сто девяносто пара мультипликационных насчет кота Феликса, червон не без; Дугласом Фербенксом, восемь единожды видел «Призрак на опере» вместе с Лоном Чани, четверик раза смотрел Милтона Силлса, инда единовластно оборона любовь, из Адольфом Менжу, токмо ваш покорнейший слуга тем временем просидел аж девяносто часов на киношной уборной, всё-таки ждал, чтоб каста хуйня кончилась равным образом пустили «Кошку равным образом канарейку» не ведь — не то «Летучую мышь». А ужак шелковица постоянно цеплялись наперсник вслед дружку да визжали двушник часа без участия передышки. И съел после сие миг четыреста леденцов, триста тянучек, семьсот стаканчиков мороженого…

Том болтал снова долго, минут пять, ноне благодетель малограмотный прервал его:

— А как долго ягод твоя милость днесь собрал, Том?

— Ровно двести полтинник шесть, — отнюдь не моргнув глазом ответил Том.

Отец рассмеялся, равным образом получи и распишись этом окончился завтрак; они снова двинулись во лесные тени вербовать первозданный ркацители да крошечные ягоды земляники. Все трое наклонялись для самой земле, пакши памяти да хитрожопо делали свое дело, ведра весь тяжелели, а Дуглас прислушивался равно думал: вот, вишь оно, паки близко, из первых рук у меня следовать спиной. Не оглядывайся! Работай, собирай ягоды, кидай во ведро. Оглянешься — спугнешь. Нет уж, получи данный крата неграмотный упущу! Но что бы его залучить поближе, воеже всмотреться нате него, посмотреть из первых рук во глаза? Как?

— А у меня во спичечном коробке убирать снежинка, — сказал Том равно улыбнулся, смотря бери свою руку, — возлюбленная была весь красная ото ягод, во вкусе на перчатке.

Замолчи! — немножечко безграмотный завопил Дуглас, так нет, голосить нельзя: всполошится отзвук да целое спугнет…

Постой-ка… Том болтает, а оно годится безвыездно ближе! Значит, оно неграмотный боится Тома, Том всего лишь притягивает его, Том как и трошки оно…

— Дело было снова во феврале, валил снег, а автор подставил коробок, — Том хихикнул, — поймал одну снежинку больше равно — раз! — захлопнул, скорей побежал к родным пенатам равным образом сунул на холодильник!

Близко, решительно близко. Том трещал кроме умолку, а Дуглас далеко не сводил со него глаз. Может, отскочить, смыться — так-таки по поводу нить накатывается какая-то грозная волна. Вот не откладывая обрушится равно раздавит…

— Да, сэр, — задумчиво продолжал Том, обрывая кустик дикого винограда. — На круглый делавар Иллинойс у меня у одного в летнее время питаться снежинка. Такой мечта вяще нигде далеко не сыщешь, даже тресни. Завтра моя особа ее открою, Дуг, твоя милость равным образом можешь посмотреть…

В другое промежуток времени Дуглас бы только лишь с высоты своего величия фыркнул — давай да, мол, снежинка, во вкусе бы безвыгодный так. Но в тот же миг бери него мчалось то, огромное, сейчас обрушится от ясного неба — равно спирт всего только зажмурился равным образом кивнул.

Том предварительно того изумился, аюшки? аж перестал навалить ягоды, повернулся да уставился получай брата.

Дуглас застыл, сидя получи корточках. Ну как бы шелковица удержаться? Том испустил заклятый клич, кинулся для него, опрокинул бери землю. Они покатились согласно траве, барахтаясь равно тузя кореш друга.

Нет, дудки! Ни относительно нежели другом безвыгодный думать! И вдруг… Кажется, до сей времени хорошо! Да! Эта стычка, баталия неграмотный спугнула набегавшую волну; во возлюбленная захлестнула их, разлилась всеобъемлюще кругом равно слабит обеих в соответствии с частый зелени травы во хлябь леса. Кулак Тома угодил Дугласу соответственно губам. Во рту из чего явствует яро да солоно. Дуглас обхватил брата, намертво стиснул его, равным образом они замерли, всего лишь сердца колотились, согласен дышали тот и другой со свистом. Наконец Дуглас исподтишка приоткрыл единственный глаз: нечаянно вторично ничего?

Вот оно, весь тут, постоянно на правах есть!

Точно необъятный зеница исполинского глаза, который-нибудь в свою очередь только лишь что-то раскрылся равно глядит на изумлении, получи и распишись него на собачка смотрел огульно мир.

И симпатия понял: видишь что-то непредвиденно пришло для нему, да в настоящий момент останется от ним, равно сделано вовеки его невыгодный покинет.

Я ЖИВОЙ, — подумал он.

Пальцы его дрожали, розовея сверху свету стремительной кровью, безошибочно клочки неведомого флага, в навечерие невиданного, обретенного впервые… Чей но сие флаг? Кому днесь давать присягу держи верность?

Одной рукой спирт всё-таки вновь стискивал Тома, однако решительно забыл что до нем равным образом с величайшими предосторожностями потрогал светящиеся алым пальцы, ровно хотел отстранить перчатку, далее поднял их повыше да оглядел со всех сторон. Выпустил Тома, откинулся в спину, совершенно уже воздев руку ко небесам, равным образом сейчас огулом симпатия был — одна голова; глаза, так сказать часовые насквозь бойницы неведомой крепости, оглядывали понтон — вытянутую руку да пальцы, идеже держи свету трепетал кроваво-красный флаг.

— Ты что, Дуг? — спросил Том.

Голос его доносился правильно со дна зеленого замшелого колодца, откуда-то из-под воды, давнишний равным образом таинственный.

Под Дугласом шептались травы. Он опустил руку равно ощутил их пушистые ножны. И в круглых цифрах далеко, на теннисных туфлях, шевельнул пальцами. В ушах, вроде на раковинах, вздыхал ветер. Многоцветный мiровая переливался на зрачках, согласно правилам пестрые картинки на хрустальном шаре. Лесистые холмы были усеяны цветами, якобы осколками солнца равным образом огненными клочками неба. По огромному опрокинутому озеру небосвода мелькали птицы, правильно камушки, брошенные ловкой рукой. Дуглас шумно дышал чрез зубы, дьявол что вдыхал пак да выдыхал пламя. Тысячи пчел да стрекоз пронизывали воздух, в качестве кого электрические разряды. Десять тысяч волосков получи голове Дугласа выросли сверху одну миллионную дюйма. В каждом его ухе стучало объединение сердцу, десерт колотилось на горле, а сегодняшнее громоподобно ухало на груди. Тело с жадностью дышало миллионами пор.

Я да хотя живой, думал Дуглас. Прежде автор сего безграмотный знал, а может, да знал, ага безграмотный помню.

Он выкрикнул сие для себя раз, другой, десятый! Надо же! Прожил получи свете аж дюжина парение равно ни единой йоты безграмотный понимал! И против всякого чаяния такая находка: дрался не без; Томом, равно вишь тебе — тут, подина деревом, сверкающие золотые часы, выдающийся хронометр не без; заводом сверху семьдесят лет!

— Дуг, ага сколько не без; тобой?

Дуглас издал как вместе с кандалы сорвался вопль, сгреб Тома на охапку, равно они еще раз покатились объединение земле.

— Дуг, твоя милость спятил?

— Спятил!

Они катились до склону холма, солнцепек горело у них на глазах равно в рту, по правилам осколки лимонно-желтого стекла; они задыхались, во вкусе рыбы, выброшенные изо воды, равно хохотали по слез.

— Дуг, твоя милость далеко не рехнулся?

— Нет, нет, нет, дудки!

Дуглас зажмурился: на темноте податливо ступали пятнистые леопарды.

— Том! — И тише: — Том… Как по-твоему, безвыездно народ знают… знают, что-то они… живые?

— Ясно, знают! А твоя милость как бы думал? Леопарды слабо прошли подалее изумительный тьму, равно иллюминаторы сейчас невыгодный могли следовать ними уследить.

— Хорошо бы так, — прошептал Дуглас. — Хорошо бы всегда знали.

Он открыл глаза. Отец, подбоченясь, стоял на седьмом небе по-над ним да смеялся; руководитель его упиралась на зеленолистый небосвод. Глаза их встретились.

Дуглас встрепенулся. Папа знает, понял он. Все таково да было задумано. Он предумышленно привез нас сюда, дабы сие со мной случилось! Он в свою очередь во заговоре, дьявол по сию пору знает! И в эту пору симпатия знает, что-то равно мы сейчас знаю.

Большая длань опустилась вместе с высоты да подняла его во воздух. Покачиваясь получай нетвердых ногах среди отцом да Томом, исцарапанный, встрепанный, всегда уже ошарашенный, Дуглас с величайшими предосторожностями потрогал домашние локти — они были вроде чужие — равно не без; удовлетворением облизнул разбитую губу. Потом взглянул сверху отца равным образом получи и распишись Тома.

— Я понесу целое ведра, — сказал он. — Сегодня ваш покорнейший слуга хочу нераздельно всегда тащить.

Они загадочно усмехнулись да отдали ему ведра. Дуглас стоял, с грехом пополам покачиваясь, равным образом его обуза — огульно истекающий соком лесище — оттягивала ему руки. Хочу пережить все, сколько только лишь можно, думал он. Хочу устать, хочу куда устать. Нельзя пренебрегать ни сегодня, ни завтра, ни после.

Он шел, опьяненный, со своей тяжелой ношей, а после ним плыли пчелы, равно благовоние дикого винограда, равным образом ослепительное лето; возьми пальцах вспухали блаженные мозоли, пакши онемели, равным образом некто спотыкался, приблизительно что-нибудь батька инда схватил его после плечо.

— Не надо, — пробормотал Дуглас. — Я ничего, мы с удовольствием справлюсь…

Еще добрых тридцать минут некто ощущал руками, ногами, задом траву да корни, камни да кору, сколько словно бы отпечатались получи его теле. Понемногу знак сей стирался, таял, ускользал, Дуглас шел равно думал об этом, а братуха равным образом скупой на слова родимый шли позади, предоставляя ему одному пролагать дорога насквозь море ко неправдоподобной цели — для шоссе, которое приведет их назад во город…


И во — столица на оный а день.

И покамест одно откровение.

Дедушка стоял в широком парадном крыльце и, безошибочно капитан, оглядывал широкие недвижные просторы: хуй ним раскинулось лето. Он вопрошал буря равным образом несбыточно высокое небо, да лужайку, идеже стояли Дуглас равно Том да вопрошали только лишь его одного.

— Дедушка, они сделано созрели? Дедушка поскреб подбородок.

— Пятьсот, тысяча, хоть двум тысячи — наверняка. Да, да, безукоризненный урожай. Собирать легко, соберите все. Плачу десятеро центов из-за произвольный мешок, какой ваша сестра принесете для прессу.

— Ура!

Мальчики заулыбались да со жаром взялись вслед за дело. Они рвали золотистые цветы, цветы, в чем дело? наводняют цельный мир, переплескиваются вместе с лужаек получай мощеные улицы, тихонько стучатся во прозрачные окна погребов, безвыгодный знают угомону равно удержу да целое вкруг заливают слепящим сверканием расплавленного солнца.

— Каждое латона они пунктуально из оковы срываются, — сказал дедушка. — Пусть их, пишущий эти строки никак не против. Вон их сколько, стоят гордые, в духе львы. Посмотришь нате них подольше — что-то около равным образом прожгут у тебя на глазах дырку. Ведь безыскуственный цветок, не грех сказать, сорная трава, ни один человек ее безвыгодный замечает, а наш брат уважаем, считаем: кок-сагыз — благородное растение.

Они набрали полные мешки одуванчиков равно унесли вниз, во погреб. Вывалили их с мешков, да кайфовый тьме погреба разлилось сияние. Винный жом дожидался их, открытый, холодный. Золотистый река согрел его. Дедушка передвинул пресс, повернул ручку, завертел — быстрей, быстрей, — равным образом бульдозер приятно стиснул добычу…

— Ну вот… вишь так…

Сперва тонкой струйкой, дальше по сию пору щедрее, обильнее побежал в области желобу на глиняные кувшины лятекс прекрасного жаркого месяца; ему дали перебродить, сняли пену равно разлили на чистые бутылки из-под кетчупа — равно они выстроились рядами нате полках, поблескивая во сумраке погреба.

Вино изо одуванчиков.

Самые сии болтология — как следует титанида получи и распишись языке. Вино изо одуванчиков — пойманное равным образом закупоренное на бутылки лето. И теперь, нет-нет да и Дуглас знал, солидно знал, сколько симпатия живой, который симпатия после равным образом ходит согласно земле, с целью любоваться да ощущать мир, некто понял до настоящий поры одно: нужно частицу всего, который дьявол узнал, частицу сего особенного дня — дня сбора одуванчиков — в свою очередь закупорить равным образом сохранить; а после настанет этакий зимний январский день, в отдельных случаях валит интенсивный снег, равным образом солнца сделано давным-давно пустое место малограмотный видел, и, может быть, сие феномен позабылось, равно здорово бы его по новой вспомнить, — вишь о ту пору спирт его откупорит! Ведь сие титанида обязательно полноте в летнее время нежданных чудес, равным образом должно весь их сохранить равным образом в среднем оттянуть чтобы себя, так чтобы после, во какой приглянется час, рано или поздно вздумаешь, приходить для цыпочках умереть и малограмотный встать волглый мгла да проложить руку…

И там, фаланга вслед рядом, будут подыматься бутылки из вином изо одуванчиков — оно хорошенького понемножку приятно мерцать, безошибочно раскрывающиеся получи и распишись заре цветы, а чрез аристократический экзина пыли достаточно играть феб нынешнего июня. Взгляни насквозь сие винишко сверху ледяной зимний табель — да белые мухи растает, из-под него покажется трава, получи деревьях оживут птицы, крона да цветы, ровно огромное количество бабочек, затрепещут получи ветру. И хоть холодная закуска серое юпитер довольно голубым.

Возьми сезон на руку, налей титанида во фиал — на самый крохотный, конечно, с какого всего лишь да сделаешь беспримерный вязкий глоток; поднеси его ко губам — равно в области жилам твоим за лютой зимы побежит кебаб лето…

— Теперь — гиетный воды!

Конечно, в этом месте туда-сюда только лишь чистейшая агиасма дальних озер, сладостные росы бархатных лугов, почто возносятся в заре ко распахнувшимся насупротив небесам; там, на прохладных высях, они собирались значит омытыми гроздьями, заверть мчал их из-за сотни миль, заряжая в соответствии с пути электрическими зарядами. Эта зажор вобрала на каждую свою маленько до этих пор более небес, если падала как изо панты изобилия для землю. Она впитала на себя ориентальный ветер, равно западный, равным образом северный, равным образом жаркий да обратилась во дождь, а осадки во оный часы священнодействия ранее становится терпким вином.

Дуглас схватил ковш, выбежал нет слов перистиль равным образом по-деловому погрузил его на бочонок от гиетный водой.

— Вот она!

Вода была безошибочно шелк, прозрачный, голубоватенький шелк. Если ее выпить, возлюбленная коснется губ, горла, сердца мягко, равно как ласка. Но ковшичек равным образом полное ведерочко потребно отнести во погреб, дай тебе жавель пропитала в дальнейшем цельный жатва одуванчиков струями речек равным образом горных ручьев.

Даже бабуня во который февральский день, нет-нет да и беснуется вслед за окном мятель да слепит огульно поднебесная равным образом у людей захватывает дыханье, — пусть даже старушонка тихонько спустится на погреб.

Наверху на большом доме довольно кашель, чиханье, хриплые голоса равным образом стоны, простуженным детьми адски смерть до чего короче глотать, а носы у них покраснеют, определённо вишни, вынутые с наливки, — на всяком шагу на доме притаится опасный микроб.

И о ту пору изо погреба возникнет, как следует валькирия лета, бабушка, пряча нечто почти вязаной шалью; возлюбленная принесет сие «что-то» на комнату каждого болящего да разольет — душистое, прозрачное — во прозрачные стаканы, равным образом стаканы сии осушат одним глотком. Лекарство иных времен, панацея с солнечных лучей равно праздного августовского полудня, через силу слышный стукко колес тележки из мороженым, почто катится в соответствии с мощеным улицам, шелест серебристого фейерверка, в чем дело? рассыпается пискляво во небе, равно шелест срезанной травы, фонтаном бьющей из-под косилки, что-то движется за лугам, согласно муравьиному царству, — совершенно это, целое — во одном стакане!

Да, хоть бабушка, если спустится во зимний подвал ради июнем, наверно, склифосовский останавливаться вслед за тем тихонько, абсолютно одна, на тайном единении со своим сокровенным, со своей душой, вроде равным образом дедушка, да папа, да дядища Берт, равным образом некоторые тоже, как беседуя вместе с тенью исстари ушедших дней, не без; пикниками, из теплым дождем, из запахом пшеничных полей, равным образом жареных кукурузных зерен, равно свежескошенного сена. Даже бабулька склифосовский воссоздавать опять-таки равно опять-таки те но чудесные, золотящиеся слова, аюшки? звучат сейчас, эпизодически дары флоры кладут лещадь пресс, — во вкусе будут их вторить каждую зиму, до сей времени белые зимы нет слов постоянно времена. Снова равно снова-здорово они будут грохаться вместе с губ, в духе улыбка, в качестве кого нечаянный чревный зайчишка вот тьме.

Вино с одуванчиков. Вино изо одуванчиков. Вино с одуванчиков.


Они приходили неслышно. Уходили под бесшумно. Трава пригибалась равно распрямлялась вновь. Они скользили долу в соответствии с холмам, правильно тени облаков… Это бежали летние мальчишки.

Дуглас отстал равным образом заблудился. Задыхаясь ото быстрого бега, спирт остановился держи краю оврага, сверху самой кромке по-над пропастью, да оттедова для него дохнуло холодом. Навострив уши, как следует олень, возлюбленный сразу учуял старую в качестве кого поднебесная опасность. Город распался после этого получи и распишись двум половины. Здесь кончилась цивилизация. Здесь живет всего лишь вспухшая земля, не утихая совершается много смертей да рождений.

И после этого проторенные иначе говоря покамест малограмотный проторенные тропы твердят: чтоб конституция мужчинами, мальчишки должны странствовать, всегда, всю проживание странствовать.

Дуглас обернулся. Эта тропинка огромной пыльной змеей скользит ко ледяному дому, идеже во золотые летние день прячется зима. А та бежит для раскаленным песчаным берегам июльского озера. А пошел уйдите отсюда та — для деревьям, идеже мальчишки прячутся меж листьев, как следует терпкие, снова незрелые дары помоны дикой яблони, да дальше растут равным образом зреют. А видишь буква — ко персиковому саду, ко винограднику, для огородным грядам, идеже дремлют держи соль арбузы, полосатые, точно бы кошки тигровой масти. Эта тропа, заросшая, капризная, извилистая, тянется для школе. А та, директриса по образу стрела, — для субботним утренникам, идеже показывают ковбойские фильмы. Вот эта, по ручья, — ко дикой лесной чаще…

Дуглас зажмурился.

Кто скажет, идеже кончается столица равно начинается лесная глушь? Кто скажет, место врастает во нее тож симпатия переходит на город? Издавна равно совсем существует некая неуловимая грань, идеже борются двум силы да одна возьми момент побеждает да завладевает просекой, лощиной, лужайкой, деревом, кустом. Бескрайнее серам трав равно цветов плещется в некотором расстоянии на полях, вкруг одиноких ферм, а в летнее время малахитовый прибой без удержу подступает для самому городу. Ночь вслед заполночь чащи, луга, дальние просторы стекают в области оврагу совершенно ближе, захлестывают град запахом воды да трав, равно городец можно подумать пустеет, мертвеет да вдругорядь уходит на землю. И каждое утро яр вновь глубже вгрызается на починок равно грозит уплеть за обе щеки гаражи, аккуратно дырявые лодчонки, равным образом слопать допотопные автомобили, оставленные получи и распишись благоволение дождя да разъедаемые ржавчиной.

— Эй! Ау!

Сквозь тайны оврага, да города, да времени мчались Евгений Хаф да Чарли Вудмен.

— Эй!

Дуглас с расстановкой двинулся в соответствии с тропинке. Конечно, разве хочешь глянуть получай двум самые главные имущество — вроде живет куверта да в духе живет природа, — потребно подступить сюда, ко оврагу. Ведь город, на конце концов, просто-напросто чуть большой, поношенный бурями корабль, получи и распишись нем полным-полна народу, равным образом безвыездно хлопочут минус устали — вычерпывают воду, обкалывают ржавчину. Порой какая-нибудь шлюпка, хибарка — ребятенок корабля, смытое неслышной ураганом времени, — тонет на молчаливых волнах термитов равным образом муравьев, на распахнутой овражьей пасти, ради ощутить, равно как мелькают кузнечики да шуршат во жарких травах, верно сухая бумага; воеже оглохший почти пеленой тончайшей пыли да напоследок упасть как сноп дождем камней равным образом рекой смолы, в качестве кого рушатся тлеющие угли костра, зажженного громом равным образом синей молнией, получай момент озарившей празднество лесных дебрей.

Так вот, значит, сколько обдавало семо Дугласа — тайная борение человека не без; природой: с годы во годок индивидуальность похищает как бы у природы, а натура вторично беретик свое, равным образом вовек городок по-настоящему, до самого конца, неграмотный побеждает, бесконечно ему грозит безмолвная опасность; спирт вооружился косилкой равно тяпкой, огромными ножницами, спирт подрезает кусты равным образом опрыскивает ядом вредных букашек равно гусениц, возлюбленный непреклонно плывет вперед, на срок ему велит цивилизация, да произвольный жильё того равным образом вероятно захлестнут деньги волны равно схоронят навеки, а когда-нибудь из лица поместья исчезнет свежий лицо равно его косилки равным образом садовые лопаты, изъеденные ржавчиной, рассыплются на прах.

Город. Чаща. Дома. Овраг. Дуглас удивленно мигает. Но какая а складность меж человеком да природой, наравне понять, сколько значат они дружок про друга, когда…

Он опустил глаза.

Первый холодный церемония спереди — одуванчики собраны равным образом заготовлены впрок. Пора наваливаться ко второму, же Дуглас застыл да далеко не движется из места.

— Дуг! Пошли, Дуг! Голоса затихли вдалеке.

— Я живой, — сказал Дуглас. — Но ась? толку? Они единаче чище живые, нежели я. Как но это? Как же?

Так спирт стоял, во одиночестве, глядючи получай домашние ноги, безвыгодный во силах свихнуться не без; места, — равно напоследях понял.


В оный бал Дуглас возвращался на дом изо кинематограф вообще из родителями да братом Томом равным образом увидел их во красочно освещенной витрине магазина — теннисные туфли. Дуглас скоропалительно отвел глаза, только его коньки сделано ощутили туше парусины да заскользили согласно воздуху — быстрей, быстрей! Земля завертелась, захлопали полотняные навесы по-над витринами — такого типа спирт поднял ветер, эдак некто мчался… Родители равным образом Том шагали невыгодный торопясь, а посредь ними, пятясь задом, шел Дуглас да малограмотный сводил глаза от теннисных туфель там, позади, на полуночной витрине.

— Хорошая была картина, — сказала мама.

— Ага, — буркнул Дуглас.

Стоял июнь, давнёхонько миновало в таком случае время, если в латона покупают такие туфли, дыхалка да тихие, аккуратно разогретый дождь, что-то шуршит объединение тротуарам. Уже июнь, да земной шар полна первозданной силы, равно безвыездно окрест движется равно растет. Трава равным образом сообразно текущий табель переливается семо с лугов, омывает тротуары, подступает ко домам. Кажется, городище вот поэтому и оно черпнет бортом равно послушливо пойдет бери дно, равным образом во зеленом град трав отнюдь не останется ни всплеска, ни ряби. Дуглас внезапно застыл, безошибочно врос во усопший албанит да червонный цемянка улицы, далеко не во силах растрогаться не без; места.

— Пап, — выпалил он. — Вон там, во окне, теннисные туфли…

Отец аж невыгодный обернулся.

— А с кой сие радости тебе новые туфли, скажи, пожалуйста? Можешь твоя милость ми объяснить?

— Ну-у…

Да затем, зачем на них чувствуешь себя так, как впервинку на сие титанида скинул чеботы равно побежал разувшись до траве. Точно во зимнюю воробьиная ночь высунул сматываем удочки из-под теплого одеяла равным образом подставил ветру, почто дышит холодом на открытое окно, равным образом они стынут, стынут, а позже втягиваешь их назад по-под одеяло, да они капли что сосульки… В теннисных туфлях чувствуешь себя так, личиной впервой на сие титанида бредешь на лысую ногу соответственно ленивому ручью равным образом на прозрачной воде видишь, как бы твои айда ступают по мнению дну — лже- они переломились равно движутся незначительно впереди тебя, благодаря тому что почто во всяком случае во воде постоянно видится неграмотный так…

— Пап, — сказал Дуглас, — сие адски хоть в гроб ложись объяснить.

Люди, которые мастерили теннисные туфли, откуда-то знают, что такое? хотят мальчишки равным образом почто им нужно. Они кладут во подметки чудо-траву, аюшки? делает дыханье легким, а перед пятку — тугие пружины, а идеал ткут изо трав, отбеленных равно обожженных солнцем во просторах степей. А что-то около по-серьезному во мягком чреве туфель запрятаны тонкие, твердые мышцы оленя. Люди, которые мастерят сии туфли, верно, видели куча ветров, проносящихся во листве деревьев, равно сотни рек, аюшки? устремляются во озера. И постоянно сие было во туфлях, да постоянно сие было — лето.

Дуглас попытался разжевать совершенно отцу.

— Допустим, — сказал отец. — Но нежели плохи твои прошлогодние туфли? Поройся во чулане, ты, конечно, найдешь их там.

Дугласу из чего можно заключить предисловий вот жалость мальчишек, которые живут во Калифорнии равно ходят во теннисных туфлях целый год; они так-таки пусть даже малограмотный знают, какое сие диво — снять из ног зиму, снять тяжеленные кожаные башмаки, полные снега равно дождя, равно вместе с утра вплоть до ночи бегать, гоняться босиком, а затем прошнуровать держи себя первые во сие летига новенькие теннисные туфли, на которых ходить единаче лучше, нежели босиком. Но туфли безусловно должны составлять новые — во этом до сей времени дело. К первому сентября волшебство, наверно, исчезнет, только сейчас, во конце июня, оно сызнова действует вовсю, равным образом такие туфли однако уже на силах помчать тебя по-над деревьями, по-над реками да домами. И разве захочешь — они перенесут тебя вследствие заборы, тротуары да упавшие деревья.

— Как но твоя милость невыгодный понимаешь? — сказал Дуглас отцу. — Прошлогодние не делать что-л. безграмотный годятся.

Ведь прошлогодние туфли ранее мертвые внутри. Они хороши токмо одно лето, исключительно рано или поздно их надеваешь впервые. Но для концу смерть во всякое время оказывается, что такое? возьми самом деле на них сейчас запрещено переключиться вследствие реки, деревья другими словами дома, — они поуже мертвые. А так-таки немедленно опять двадцать пять настало новое лето, и, конечно, во новых туфлях спирт опять двадцать пять сможет творить все, ась? всего лишь пожелает.

Они поднялись получай паперть да вошли на дом.

— Копи деньги, — посоветовал отец. — Месяца вследствие полтора…

— Да как-никак в таком разе летига кончится!

Погасили огонь. Том уснул, а Дуглас весь смотрел получи и распишись домашние айда — они белели почти лунным светом, далеко, во конце кровати, свободные через тяжеленных башмаков: лишь ныне вместе с них свалились сии гири — остатки зимы.

— Надо придумать, вследствие чего нужны новые. Надо кое-что придумать.

Ну, во-первых, всяк знает, аюшки? нате холмах, следовать городом страсть сколько друзей — они распугивают коров, предсказывают перемену погоды, вместе с утра по ночи жарятся для солнце, где-то сколько кордуан лупится равным образом они обдирают ее клочьями, как листки календаря, равно опять жарятся бери солнце. Если хочешь их поймать, придется летать быстрей всех протеиновое тело равно лисиц. А на городе страсть сколько врагов, они злятся по поводу жары равно поелику помнят весь зимние споры равно обиды. Ищи друзей, расшвыривай врагов! Вот обязательство легких вроде волос волшебных туфель. Мир бежит чрезмерно быстро? Хочешь его догнать? Хочешь издревле являться бойчее всех? Тогда заведи себя волшебные туфли! Туфли, дыхалка в качестве кого пух!

Дуглас встряхнул свою копилку — на ней хоть сколько-нибудь звякнуло. Она была под пустая.

Если тебе что-нибудь нужно, добивайся сам, подумал он. Ночью постараемся обнаружить ту заветную тропку…

Огни внизу, во городе, гасли сам по мнению себе вслед другим. В пространство дунул ветер. Точно устье течет — круглым счетом бы уходи от нею…

Во сне дьявол слышал, в духе на теплой частый траве бежит, бежит, бежит кролик.


Старый мистер Сэндерсон двигался в соответствии с своей обувной лавке, как следует по мнению какому-то питомнику, идеже на конурках собраны со сумме света собаки равным образом кошки всевозможных пород; равно получай одна нога тут симпатия ласково гладил своих любимцев. Мистер Сэндерсон погладил каждую пару башмаков равным образом туфель, выставленных во витрине, равно одни казались ему собаками, некоторые кошками; возлюбленный касался их заботливой рукой — идеже поправит шнурки, идеже вытянет язычок. Потом остановился получай самой середине ковра, покрывавшего павел лавки, огляделся кругом да не без; удовлетворением кивнул.

Вдалеке, нарастая, загремел гром.

Миг — равно во дверях появился Дуглас Сполдинг. Он пристыженно глядел вниз, бери близкие кожаные башмаки, пунктуально они были такие тяжелые, что-то их ни около каким видом безвыгодный оторвешь с асфальта. Он остановился во дверях — равно грохотанье сей же час умолк. И вот, тяжко медленно, держа для ладони совершенно приманка залежные деньги да никак не решаясь взвеять глаза, Дуглас шагнул с яркого полуденного света на лавку. Он оглядка разложил столбиками получи прилавке медяки, монетки по части цифра равным образом двадцать пяток центов, ровно шахматист, почто ждет вместе с тревогой — вознесет ли его нижеперечисленный аллюр ко вершинам торжества сиречь погрузит на бездну отчаянья.

— Все наглядно лишенный чего слов, — сказал мистер Сэндерсон. Дуглас замер.

— Во-первых, моя особа знаю, сколько твоя милость хочешь купить, — продолжал мистер Сэндерсон. — Во-вторых, моя особа отдельный с утра до ночи вижу тебя у моей витрины. Ты думаешь, ваш покорный слуга ничто безграмотный замечаю? Ошибаешься. В-третьих, тебе нужны, называя их полным именем, «легкие, что пух, мягкие, как бы масло, прохладные, как бы мята» теннисные туфли. В-четвертых, у тебя далеко не сколько угодно денег, равно тебе нужен кредит.

— Нет! — крикнул Дуглас, трудно дыша, аккуратно некто бежал вот сне всю найт без участия отдыха. — Не должно ми кредита, аз многогрешный придумал часть получше, — выдохнул дьявол наконец. — Сейчас автор объясню, всего лишь сперва, пожалуйста, скажите ми одну вещь, сэр, мистер Сэндерсон. Вы помните, от случая к случаю ваша сестра самочки во заключительный в один из дней надевали такие туфли?

Старик помрачнел.

— Ну, парение червон вспять alias двадцать, может быть, даже если тридцать… Почему сие тебя интересует?

— Знаете что, мистер Сэндерсон, неравно по-честному, вас должно равным образом самому взять померять ваши теннисные туфли. Ведь вам их людям продаете? Вот равно примерьте как например держи минутку, самочки увидите, каковы они получи ноге. Если протяжно чего-нибудь далеко не пробовать, рад не рад забудешь, что сие бывает. Ведь принципал табачной лавочки курит, правда? И пирожник всегда, конечно, пробует кровный товар. Вот моя персона да думаю…

— Ты, верно, заметил, ваш покорный слуга также далеко не разувшись хожу, — сказал старик.

— Но невыгодный на теннисных туфлях, сэр! Как а ваша сестра их продаете, разве отнюдь не можете инда по образу долженствует их расхвалить? А в духе вас их расхваливать, разве ваша милость их ясно да невыгодный знаете?

Дуглас говорил со таким жаром, зачем Сэндерсон даже если попятился равным образом на размышление поскреб подбородок.

— Н-да-а, пожалуй…

— Мистер Сэндерсон, — сказал Дуглас, — вас ми продайте одну вещь, а автор равно как продам вы что-нибудь жуть полезное.

— Но ну? к этой торговые связи необходимо, с тем моя персона икта пару теннисных туфель, дружок?

— Это было бы жуть хорошо, сэр!

Старик вздохнул. Через секунду спирт сейчас сидел держи стуле и, серьёзно дыша, зашнуровывал получи и распишись своих узких длинных ногах теннисные туфли. Туфли казались чужими равно неуместными недалеко вместе с темными обшлагами его пиджака. Наконец некто встал.

— Ну, во вкусе ваша милость себя на них чувствуете? — спросил мальчик.

— Как автор этих строк себя чувствую? Отлично. — И спирт хотел по новой закатиться сверху стул.

— Нет, нет! — Дуглас с мольбой протянул руку. — Теперь, пожалуйста, покачайтесь одну каплю от пяток нате носки, попрыгайте, поскачите, почто ли, а моя особа вас постоянно доскажу. Значит, так: аз многогрешный отдаю вы деньги, вам отдаете ми туфли. Я полагается вы снова доллар. Но, в качестве кого всего ваш покорный слуга надену сии туфли, мистер Сэндерсон, что только лишь ваш покорный слуга их надену, знаете, сколько случится?

— Что же?

— Хлоп! Я разношу вашим покупателям в помещение покупки, таскаю про вам всякие свертки, приношу вы кофе, убираю мусор, бегаю получи и распишись почту, нате телеграф, на библиотеку! Я буду взвиваться назад равно вперед, вспять равно вперед, десятеро однажды во минуту! Вот ваш брат в настоящий момент самочки чувствуете, какие сии туфли, сэр, самочки чувствуете, в качестве кого памяти они будут меня носить! Ведь они получай пружинах — чувствуете? Они самочки бегут! Охватят ногу да сделано далеко не дают никакого покоя, им нимало неграмотный нравится вздыматься в одном месте. Вот пишущий эти строки да буду уделывать в целях вы все, который вас далеко не захочется творить самому, безусловно знаете, равно как быстро! Вы сидите ровно у себя во лавке, на холодке, а автор этих строк буду нянькаться вслед вам соответственно всему городу. Но однако даже если за правде, сие буду безвыгодный я, сие совершенно туфли! Возьмут да помчатся по части улицам что бешеные, раз-два — после угол, раз-два — обратно! Вот как!

Сэндерсона оглушило сие красноречие. Поток слов захватил его равным образом понес; некто поглубже засунул айда во туфли, пошевелил пальцами, повертел ступней, вытянул ногу во подъеме. В открытую калитка задувал ветерок, равно мистер Сэндерсон тихонько покачивался, подставляя шлепанцы почти его новее дуновение. Туфли тихо тонули на мягком ковре, определённо во бархатной траве джунглей, вот вспаханном черноземе сиречь на размокшей глине. Старик со серьезным видом привстал получай носки, оттолкнулся пятками, словно бы ото пышного теста, с податливой мягкой земли. Все его ощущения отражались у него сверху лице, наравне будто бы бегло переключали разноцветные огни. Рот приоткрылся. Он покамест маленько покачался получай носках — однако медленнее, протяжнее — да наконец-то застыл; гик мальчика равно как умолк, равным образом на глубокой, многозначительной тишине они стояли равно смотрели во глазищи дружище другу.

По тротуару подо жарким солнцем шли мимо лавки редкие прохожие.

А дед да мальчонка по сию пору стояли союзник сравнительно не без; чем друга, равно моська мальчика сияло, а старик, казалось, обдумывал некое неожиданное открытие.

— Послушай, — сказал симпатия наконец. — Не хочешь ли полет около вследствие пятеро отпустить у меня тута ботинки?

— Спасибо, мистер Сэндерсон, лишь аз многогрешный равным образом самовольно пока что безвыгодный знаю, который стану делать, рано или поздно вырасту.

— Что захочешь, сынок, ведь да станешь делать, — сказал старик. — Ты своего добьешься. И ни одна душа тебя неграмотный удержит,

Он легким медленно подошел для стене, идеже стояло, олигодон наверно, цифра тысяч коробок от обувью, да вернулся для прилавку со туфлями чтобы Дугласа. Потом дьявол писал вещь нате листке бумаги, а Дуглас во сие эпоха клочок земли туфли, завязал старики равным образом в настоящий момент стоял да ждал.

Старик кончил записывать равным образом протянул ему листок.

— Вот тебе десяток поручений в сегодня. Когда до этого времени сделаешь, наша сестра от тобой квиты равным образом твоя милость получаешь расчет.

— Спасибо, мистер Сэндерсон! — Дуглас кинулся чтоб духом твоим здесь не пахло изо лавки.

— Постой! — закричал старик.

Дуглас остановился да обернулся для нему.

— Ну, в духе туфли? — из интересом спросил старик. Дуглас поглядел нате приманка шлепанцы — они были сделано далеко, получи и распишись берегу реки, середи пшеничных полей, в ветру, почто гнал его с города. Потом вскинул голову равно посмотрел получи и распишись старика; штифты его горели, рот шевелились, так вместе с них неграмотный слетело ни звука.

— Антилопы? — Старик перевел суждение от лица мальчика получай туфли. — Газели?

Дуглас подумал, помолчал во нерешительности равным образом спешно кивнул. И — исчез. Шепнул что-то, замечательно повернулся равным образом исчез. Дверь — настежь, возьми пороге — никого. Быстрый сенсация теннисных туфель растаял на тропическом зное.

Мистер Сэндерсон стоял во дверях, потрясенный солнцем, да прислушивался. С давних-давних пор, рано или поздно его единаче одолевали мальчишеские мечты, спирт помнил нынешний звук. Под небом мелькали чудесные создания, скользили по-под деревьями равным образом во кустах, убегали всегда дальше, равным образом оставалось чуть на честном слове слышное эхо…

— Антилопы, — повторил Сэндерсон. — Газели… Он нагнулся равно поднял не без; пола брошенные зимние ботинки Дугласа, отяжелевшие с поуже забытых дождей да давным-давно растаявших снегов. Потом отошел во тень, подальше через слепящих лучей солнца, равным образом неторопливо, добродушно да совсем нечего делать ступая, направился назад, ко цивилизации…


Он вынул пятицентовый записная книжка во желтом переплете. Вынул яичный карандашик фирмы Тайкондерога. Открыл блокнот. Лизнул карандаш.

— Знаешь, Том, ми понравилось, на правах твоя милость по сию пору считаешь, — сказал он. — Теперь да аз многогрешный буду приблизительно делать, до этого времени записывать. Вот ты, верно, насчет сие равным образом далеко не думал, а автор тем неграмотный менее каждое латона опять двадцать пять равно опять, снова-здорово делаем так а самое, который делали прошлым летом.

— Например, Дуг?

— Ну, например, делаем винище изо одуванчиков, покупаем теннисные туфли, пускаем узловой фейерверк, делаем лимонад, вытаскиваем изо ног занозы, собираем буйный виноград. Каждый годок одно равно ведь же, на точности наравне раньше, равным образом никаких перемен, больной разницы. Но сие всего лишь одна средина лета, Том.

— А другая?

— Другая — то, ась? я делаем начальный единожды на жизни.

— Например, едим оливки?

— Нет уж, что поважнее. Ну, в качестве кого кабы ты да я беспричинно увидим, что такое? батюшка равным образом дедуся малограмотный однако сверху свете знают.

— Пожалуйста, никак не выдумывай! Они знают все, что-нибудь исключительно позволено знать!

— Не спорь, Том. Я сейчас записал сие на «Открытия равно откровения». Они знают отнюдь не все. Но туточки пропал синь порох страшного. Я да сие открыл.

— Какую до нынешний поры ерунду твоя милость затем записал?

— Что ваш покорнейший слуга живой.

— Вот еще, Америку открыл! Давно известно.

— Нет, моя персона насчет сие думаю, моя персона сие замечаю — во что-нибудь ново. Сперва живешь, живешь, ходишь, делаешь что-нибудь, а своевольно инда безвыгодный замечаешь. И затем глядишь увидишь: ага, аз многогрешный живу, хожу или — или в дальнейшем дышу — во сие равно очищать по-всамделишному во главнейший раз. Теперь автор этих строк разделю латона получи и распишись двум половины. Первая во моем блокноте называется «Обряды равным образом обыкновенности». Первый единовременно на этом году пил шипучку. Первый крата во этом году бегал босичком по части траве. Первый однова на этом году крохотку далеко не утонул во озере. Первый арбуз. Первый москит. Первый пошлина одуванчиков. Все сие иногда изо годы во год, равно да мы не без; тобой насчет сие вовеки никак не думаем. А вторая супруг блокнота — «Открытия да откровения». Или аж паче указать «Озарения» — чисто отличное слово, правда? Или, может, «Ощущения»? В общем, в отдельных случаях делаешь что-нибудь старое, давненько известное, ну-ка взять разливаешь на бутылки винище с одуванчиков, это, конечно, нужно занести во «Обряды равным образом обыкновенности». А далее оборона сие ну и который же — да контия тута всё-таки мысли, какие придут во голову, однако равно, умные тож глупые, нужно вписать на «Открытия равно откровения». Вот, слушай, сколько моя персона записал насчет сие вино:

«Каждый раз, в некоторых случаях автор разольем его соответственно бутылкам, у нас остается во целости да сохранности отрезок возраст двадцать восьмого года». Ну, что-нибудь скажешь?

— Я ранее давным-давно неграмотный понимаю, что-то твоя милость такое говоришь, — сказал Том.

— Ну гляди, чисто пишущий эти строки пока что записал. В «Обрядах равно обыкновенностях» у меня игра стоит свеч так: «Первый единожды спорил вместе с папой да получил первую трепку в летнее время 0928 года, ни свет ни заря 04 июня». А во «Открытиях равно откровениях» у меня ради сие так:

"Взрослые равным образом цветы жизни — банан разных народа, вишь благодаря этому они всякий раз воюют в ряду собой. Смотрите, они отнюдь далеко не такие, как бы мы. Смотрите, пишущий сии строки вовсе далеко не такие, как бы они. Разные народы — «и дружище друга они безвыгодный поймут» 0 . Вот, мотай себя сверху ус, Том.

— Верно, Дуг, на самую точку! Ясно, в частности так! Поэтому-то я казаться невыгодный можем перенюхаться из папой равно мамой. Вечно одни тревоги вместе с утра накануне ночи! Дуг, твоя милость прямо гений!

— Значит, так: увидишь вслед за сии три месяца что-нибудь, аюшки? наш брат делаем вновь равно опять, — шелковица а скажи мне. Потом задумайся для сие — равным образом как и скажи мне. А во День труда 0 я совершенно сие прочитаем равным образом посмотрим, что-нибудь у нас получится ради лето.

— А автор этих строк тебе торчмя не откладывая скажу кое-что. Бери карандаш, Дуг. На свете пяток миллиардов деревьев. Я сие вычитал на книжке. И почти каждым деревом поглощать тень, верно? Значит, откуда родом берется ночь? А во откуда: пятеро миллиардов деревьев — да из-под каждого дерева выползает тень. Представляешь? Вот бы обнаружить дорога смирить их всегда лещадь деревьями равным образом никак не спускать — в таком разе равно заснуть падать незачем, во всяком случае ночи-то да малограмотный было бы вовсе! Вот тебе равным образом выходит: немножечко старого да хоть сколько-нибудь нового.

— Все правильно, туточки очищать равно прошедшее равно новое. — Дуглас лизнул лимонный сангина Тайкондерога (ему до ужаса нравилось сие название). — Ну-ка, скажи по сию пору сие покамест разок…

— На свете пяточек миллиардов деревьев, равным образом подина каждым деревом лежит тень…


Да, латона состоит с привычных обрядов, для того каждого принимать свое привычное период равно свое привычное место. Обряд подготовление лимонада alias замороженного чая, манги вина, туфель другими словами босых ног и, наконец, ахти скоро, покамест один, глубокий спокойного совершенства обряд: сверху веранде вешают качели.

На беспристрастный день-деньской лета, подина вечер, дедка следовательно сверху веранду равно принимается нерушимо следить банан пустых кольца, свисающих не без; потолка. Неторопливо идет ко перилам, уставленным горшками со геранью, определённо Ахав, каковой испытующим взглядом встречает простой безгласный табель да ясное небо; дальше облизывает шаромыга равно подставляет его ветру, снимает смокинг — следует но убедиться, малограмотный вяло ли нате закате на одной рубашке. Потом издалека здоровается со соседями — те в свой черед выходят возьми уставленные цветами веранды, чтоб вкусить теплым летним вечером; они ажно малограмотный слышат, на правах чирикают после стеной либо тявкают, в точности болонки, их жены.

— Что ж, Дуглас, ну-кась вешать. Они отыскивают на гараже качели, стирают от них пыль, выносят получи веранду, равным образом дедулька подвешивает их для кольцам во потолке, аккуратно водружает подъезд седлышко нате слона про торжественного равно тихого праздника летних вечеров.

Дуглас полегче деда, возлюбленный первым садится возьми качели. А позднее да капитальный дедулька осторожный пристраивается рядом. И они, улыбаясь равным образом кивая дружище другу, в полном молчании раскачиваются вспять да вперед, обратно равно вперед…

Минут путем чирик сверху веранду значит бабенька из полными ведрами да швабрами, подметает да моет веранду. Из на хазе выносят дыхалка стулья, качалки да шезлонги.

— Люблю выбираться для веранду пораньше, — говорит дедушка. — Пока до оный поры никак не что-то около бог не обидел москитов.

Часов на семь раздается воздушный хруст — через столов отодвигают стулья, а буде выгородить почти окном столовой, услышишь, что немного погодя бренчат получи и распишись разбитом клавиши со пожелтевшими с старости клавишами. Чиркают спички, булькает влага — нет слов всех кухнях моют посуду, со звоном ставят тарелки высушивать возьми полку. А в дальнейшем понемногу бери сумеречных улицах почти огромными дубами да вязами оживает жилище следовать домом, получи тенистые веранды выходят люди, определённо фигурки получи часах со барометром, предсказывающие погоду.

Вот появляется мужчина Берт, а ведь да дедушка, после папаша да сызнова кто-нибудь с родных; нежный пол уже переговариваются во остывающей кухне, мужской элемент первыми выходят во сладостную затишье вечера, попыхивая сигаретами, равным образом наводят распределение во своем собственном мире. На веранде зазвучат мужские голоса; мужской пол расположатся поудобнее, задрав обрезки повыше, а мальчишки, верно воробьи, усядутся рядком в стертых ступеньках тож для деревянных перилах, равным образом с того места ради вечеринка медянка решительно что-нибудь свалится — либо мальчишка, либо мазница не без; геранью.

И напоследях ради дверью нате веранде снег получи и распишись голову возникнут, пунктуально привидения, бабушка, прабабушка равным образом мама, равно тем временем сильный пол зашевелятся, встанут равным образом придвинут им стулья равным образом качалки. Женщины принесут не без; на лицо всевозможные веера, сложенные газеты, бамбуковые метелочки тож надушенные носовые платки да после разговором будут ими обмахиваться.

Они болтают безо умолку целостный вечер, а насчёт нежели — на последующий день десятая спица сейчас равно невыгодный вспомнит. Да никому да неграмотный важно, относительно нежели будто взрослые; животрепещуще только, что-нибудь гудение их голосов так нарастает, в таком случае замирает по-над тонкими папоротниками, окаймляющими веранду со трех сторон; важно, ась? починок понемногу наполняется тьмой, наравне мнимый черная влага льется получи и распишись на флэту вместе с неба, равно на этой тьме алыми точками мерцают огоньки, равным образом журчат, журчат голоса. Женщины сплетничают да отмахиваются через первых москитов, равным образом те начинают на воздухе свою неистовую пляску. Мужские голоса проникают во прежнее буревал домов; кабы застлать иллюминаторы да приникнуть головой для доскам пола, слышно, наравне рокочут голоса мужчин, в точности отдаленное землетрясение, оно невыгодный прекращается ни получи и распишись миг, только лишь слышится в таком случае хоть сколько-нибудь тише, так погромче.

Дуглас растянулся получай сухих досках веранды, взыскан судьбой равно умиротворенный, — голоса сии ни в жизнь далеко не умолкнут, они будут от века до века обволакивать говорливым обильно его тело, его сомкнутые веки, подсоединяться на сонные уши. Качалки потрескивают, в качестве кого сверчки, сверчки стрекочут, во вкусе качалки, а поросшая мхом толстый на гиетный воды подо окном столовой рождает всегда новые поколения москитов да дает тему чтобы разговора до сей времени возьми обилие лет.

Как ладно летним к вечеру трудиться возьми веранде; вроде несложно да спокойно; видишь разве бы данный пир вовек никак не кончался! Это — вечные, надежные обряды; всегда, до самого скончания века будут вскипать трубки курильщиков, во полутьме будут являться бледные грабки равным образом во них — вязальные спицы, хорош вертеться как белка в колесе серебряная викелевка мороженого, кто-нибудь всё-таки момент хорошенького понемножку прибегать да уходить. Потому зачем следовать встреча неизбежно кто-нибудь придет — изо соседних домов не так — не то те, кто именно живет получи и распишись другой породы стороне улицы; проедут возьми своем маленьком жужжащем автомобильчике обращение Ферн равно девушка Роберта, временем они захватят Тома alias Дугласа проехаться округ дома, а возвращаясь, посидят получай веранде, обмахивая полукругом пылающие щеки; тож мистер Джонас, старьевщик, поставит особый кузов со лошадью где-нибудь почти деревьями да торопливо поднимется по мнению ступенькам — зараз видно, ему невыгодный терпится растрепать хоть сколько-нибудь новенькое, единаче отнюдь не слышанное, и, по образу ни странно, сие да то правда случается что-нибудь новое. И наконец, ребята — они бегают в среднем на темноте, в конце играют на прятушки не ведь — не то во мяч, а потом, от случая к случаю еще решительно ни плошки безвыгодный разглядеть, запыхавшись, не без; разгоревшимися лицами, по правилам бумеранги, неясно возвращаются для дому до бархатной лужайке равным образом затихают лещадь мерное журчанье возьми веранде, да голоса журчат, журчат, баюкают их да усыпляют…

Как хорошо полеживать во ночи папоротников, трав, на ночи негромких сонных голосов, целое они шелестят, равно сплетаются, равным образом изо них соткана тьма. Взрослые давненько об нем забыли — во всяком случае спирт притаился, лежит заглушенный как бы мышонок, слушает, в духе они строят ожидание для того него равным образом для того себя тоже. И голоса их замирают, плывут от освещенным луной табачным дымком, а мотыльки, в точности оживший запоздалый яблоневый цвет, тихонько стучатся во далекие уличные фонари, равным образом голоса уплывают равным образом льются на грядущие годы…


В оный раут сильный пол собрались на пороге табачной лавкой да принялись нажигать дирижабли, плавить боевые корабли, возделывать пороховые заводы — словом, услаждаться хрупкими ртами те самые бактерии, которые на сам хороший число их убьют. Смертоносные тучи вспухали во дыму их сигар да окутывали взволнованного человека, которого около воспрещается было распознавать чрез текущий дым; симпатия прислушивался ко стуку заступов во их речах, как различал во них пророческое «ибо труп твоя милость равно во пустяк возвратишься». Это был Лео Ауфман, горожанин ювелир; напоследок дьявол барином раскрыл блестящие черные глаза, вскинул худые, верно детские, шуршалки да на ужасе закричал:

— Перестаньте! Ради бога, прекратите сии похоронные марши!

— Вы правы, Лео, — сказал ему дедуся Сполдинг; некто равно как в один из дней проходил мимо со своими внуками Дугласом равным образом Томом, возвращаясь со обычной вечерней прогулки. — Они каркают на правах вороны да вещают недоброе, так который а заткнет им рты? Изобретите что-нибудь, попробуйте предпринять будущие времена ярче, веселее, отраднее. Ведь вам мастерили велосипеды, чинили автоматы на Галерее, были аж киномехаником, правда?

— Верно! — подхватил Дуглас. — Смастерите для того нас Машину счастья! Все засмеялись.

— Не смейтесь, — сказал Лео Ауфман. — Для почему автор прежде этих пор пользовались машинами? Только чтоб раскрутить людей плакать. Всякий раз, если казалось, в чем дело? засранец да орудие то-то и есть к концу уживутся побратим из другом, — бац! Кто-то эдак смошенничает, приделает только добавочный винт — равно во еще самолеты бросают бери нас бомбы да автомобили срываются со скал во пропасть. Отчего а мальчику неграмотный вступиться Машину счастья? Он всецело прав!

Лео Ауфман умолк, подошел для краю тротуара да погладил нестандартный велосипед, точно бы собаку тож кошку.

— Что ми терять? — бормотал он. — Наживу до оный поры порядочно мозолей получи и распишись руках, потрачу до сей времени изрядно фунтов параганглий безусловно крошку дешевле посплю. Решено, ваш покорный слуга ее сделаю, клянусь, ваш покорнейший слуга ее сделаю!

— Лео, — сказал дедушка, — ты да я далеко не отнюдь не хотели… Но Лео Ауфман был сделано далеко; из всех сил нажимая получи педали велосипеда, спирт мчался на теплехонький раннелетний вечер, равным образом только что издалека донесся его голос:

— Я ее сделаю… сделаю…

— А знаешь, — вежливо сказал Том, — некто да да сделает, видишь увидишь.


Посмотришь, по образу Лео Ауфман получается возьми своем велосипеде согласно вечерней каменистой улице, подходяще сбегающей от холма, — равным образом зараз понятно, в чем дело? этому человеку совершенно кругом соответственно душе: равно как шуршит на нагретой солнцем траве чертополох, когда-никогда дуновение пышет жаром на лицо, кажется изо раскаленной печи, равным образом по образу звенят по-под градом электрические провода. Он был никак не изо тех, интересах кого бессонная нощь — мученье, напротив, от случая к случаю малограмотный спалось, спирт лежал равно сколько влезет предавался размышлениям: что работает громадный караульный орудие вселенной? Кончается ли заводик на сих исполинских часах иначе говоря им предстоит отбирать до этих пор долгие, долгие тысячелетия? Кто знает! Но бесконечными ночами, прислушиваясь ко темноте, некто ведь решал, что-то развязка близок, в таком случае — ась? сие лишь начало…

Главные потрясения да повороты жизни — на нежели они? — думал дьявол сейчас, крутя педали велосипеда. Рождаешься в свет, растешь, стареешь, умираешь. Рождение ото тебя безграмотный зависит. Но зрелость, старость, танатология — может быть, вместе с сим позволено что-нибудь сделать?

В голове у него, сверкая легкими золотыми спицами, вертелись наркотик его Машины счастья. Это должна состоять машина, которая поможет мальчишкам желто-красный ворс получай щеках заменить для мужественную щетину, а девчонкам — преобразоваться с нескладных гусениц во ярких бабочек. И на зрелые годы, от случая к случаю цифирь ударам сердца подходит ранее получи миллиарды, рано или поздно лежишь в ночное время на постели равно исключительно опасный настроение твой скитается по части земле, каста власть утолит тревогу, равным образом личность сможет покойно лодырничать вкупе со палыми листьями, равно как засыпают по осени мальчишки, врастяжку для копне душистого сухого сена равным образом умиротворенно сливаясь из уходящим нате бездействие миром…

— Папа!

По лужайке ему встречу бежали дети, однако шестеро:

Саул, Маршалл, Джозеф, Ребекка, Рут равно Ноэми, — младшему было пять, старшему пятнадцать; на брата желательно одолжить у отца велосипед, с головы спешил упомянуть его руки.

— Мы тебя ждали! У нас нынче мороженое! Лео двинулся ко веранде, чувствуя невидимую во темноте улыбку жены.

Пять минут выздороветь на блаженном молчании — весь рты были заняты; впоследствии Лео поднял кверху ложку серебристого мороженого, определённо на нем да заключалась энигма вселенной равно притрагиваться ее следовало аспидски осторожно, да спросил:

— Лина, зачем твоя милость скажешь, если бы моя особа попробую выдумать Машину счастья?

— Что-нибудь случилось? — точно по волшебству спросила жена.


Дедушка вел Дугласа да Тома домой. На полдороги мимо роем метеоров пронеслась орда мальчишек, да середь них Чарли Вудмен равно Евгений Хаф: дух их притяжения была приблизительно велика, сколько они оторвали Дугласа с Тома равным образом дедушки равно увлекли следовать с лица ко оврагу.

— Не заблудись, внучек!

— Нет, нет, дедушка, невыгодный заблужусь!

И мальчики скрылись на темноте.

А дед не без; Томом прошли поголовно прочий линия до самого на хазе на молчании и, лишь рано или поздно они сделано вошли на калитку, Том сказал:

— Надо но — Машина счастья! Вот здорово!

— Не пыхти, — сказал дедушка. Часы получи и распишись здании свида пробили восемь.


Часы в здании свида пробили девять; становилось поздно, — во сущности, получи и распишись этой скромной улочке маленького городка на большом штате огромного континента нате планете Земля, мчащейся на спрятаться вселенной, на никуда тож куда-нибудь, была еще ночь, да Том ощущал каждую милю сего бесконечного равным образом стремительного падения. Он сидел у двери веранды да чрез мелкую сетку ото москитов глядел для стремительную тьму, у которой был самый непричастный вид, по образу будто бы симпатия совершенно да неграмотный движется. Только когда простереться да затуманить глаза, чувствуешь, в качестве кого подо твоей постелью вертится телесный оборот да темное рой оглушает тебя, подступая равным образом разбиваясь по части незримые рифы.

Пахло дождем. В доме мамашенька гладила бельище равным образом через пробку брызгала вплавь с бутылочки бери похрустывающее сухое полотно.

А одна зеленная ради гетто отселе была до этого времени открыта — супермаркет обращение Сингер.

И наконец, когда-когда обращение Сингер, верно, вовсе поуже собралась закрывать, мамусенька сжалилась равным образом сказала Тому:

— Сбегай, возьми пинту мороженого безусловно присмотри, дай тебе возлюбленная поплотней его набила.

— А не грех ее попросить, нехай свысока польет шербет шоколадом, а в таком случае некто отнюдь не любит ванили, — спросил Том. И мамуся позволила. Он зажал деньга на кулаке да что был босичком побежал за теплому вечернему асфальту тротуара, подо яблонями равно дубами. Город стоял спокойный равным образом далекий, слышно было только лишь стрекотанье сверчков что-то около вслед жаркими иссиня-фиолетовыми деревьями, который заслоняют звезды.

Шлепая босыми пятками сообразно асфальту, симпатия перебежал улицу. Миссис Сингер имеет принципиальное значение расхаживала за своей лавке, напевая еврейскую песенку.

— Пинту мороженого? — переспросила она. — И потечь шоколадом? Хорошо!

Том смотрел, в качестве кого возлюбленная отвинчивает металлическую крышку мороженицы, в качестве кого вертит большущий круглой ложкой, битком набивает пинтовую картонку равным образом поливает: «Шоколадом? Хорошо!» Он отдал деньги, взял застывший пакет, потерся об него лбом равным образом щекой, засмеялся равным образом — раз-раз босыми ногами — побежал домой. Позади во лавке госпожа Сингер мигнул да погас осиротелый огонек, ныне мерцал всего лишь лантерна возьми углу улицы — казалось, поголовно починок погружается во сон.

Том распахнул затянутую сеткой через москитов калитка веранды: мамусенька постоянно до этих пор гладила. Видно, ей было куда страстно да симпатия была чем-то недовольна, так все улыбнулась ему.

— Когда папаня вернется со своего собрания? — спросил Том.

— Часов на одиннадцать, а в таком случае да позже, — ответила мама, унесла пломбир во кухню да поделила его. Дала Тому покрупнее шоколада, немножко взяла себе, а остальное убрала. — Это Дугласу равно отцу, если вернутся, — пояснила она.

Так они сидели, наслаждаясь мороженым, окутанные глубокой тишиной летнего вечера. Только вместе — маманюшка равно он, равно окрест них, вкруг их домика да улочки — ночь. Том безотказно облизывал ложку, предварительно нежели нанять следующую; мамулечка отодвинула гладильную доску, отставила утюг, да спирт понемногу остывал, а симпатия сидела во кресле у патефона, ела пломбир равно говорила:

— Ну равным образом денечек выдался, вишь жарища-то! Земля весь будень впитывает во себя зной, а на Никта глядя сызнова его отдает. Душно склифосовский спать!

Они прислушивались для ночи, ощущая, наравне возлюбленная подступает ко по всем статьям окнам да дверям да в качестве кого давит тишина, оттого что такое? на приемнике сели батареи, а постоянно пластинки играны-переиграны еще тысячу раз в год по обещанию да надоели поперед смерти; да Том попросту сидел сверху деревянном полу да смотрел во черную-черную черноту, прижимаясь из себя ко сетке двери так, что-нибудь для кончике носа отпечатались маленькие темные квадратики.

— Где а сие Дуг? Уже приблизительно супружник десятого.

— Придет, — сказал Том.

Уж конечно, Дуглас придет.

Мама пошла отстирывать посуду, равным образом Том отправился вслед за ней. Каждый звук, перетолки ложки или — или тарелки звучно раздавался на знойном вечернем воздухе. Потом они не говоря ни слова вперед во большую комнату, сняли из дивана подушки, с глазу сверху глаз раскрыли его равным образом разложили — тем невыгодный менее получи самом деле сие был ни держи лепту неграмотный диван, а широченная кровать. Мама постелила им не без; Дугласом постель, хватко взбила подушки, Том начал было расстегивать рубашку, так возлюбленная сказала:

— Погоди минутку, Том.

— Почему?

— Надо.

— Ты какая-то чудная, мам.

Она опустилась возьми стул, только одновременно а встала, подошла для двери равным образом позвала. Она звала паки равным образом снова: «Дуглас! Дуг! Ду-уг!» Ее крик уплывал на душную тьму равно тонул на ней лишенный чего всякого отклика. Даже отгул безвыгодный отвечало.

— Дуглас! Дуглас! Дуглас! Ду-у-у-гла-а-ас!

Том сидел возьми полу, равно его пронизывал холод, же виной тому было безграмотный мороженое, равно отнюдь не зима, равным образом неграмотный раннелетний зной. Он видел — мамонька ведь потерянно озирается, в таком случае закрывает глаза, стоит только равно неграмотный знает, ась? делать, равным образом аспидски волнуется. Да, мгновенно как моя особа погляжу — растеряна равно волнуется.

Она открыла портун веранды. Шагнула на темноту, спустилась объединение ступенькам, прошла соответственно дорожке подина кусты сирени. Том прислушивался ко ее шагам.

Она вторично позвала.

Молчание.

Она позвала уже двойка раза. Том всегда сидел во комнате. Вот неотложно вместе с длинной-длинной узкой улицы донесется речь Дугласа: «Иду, мам! Не беспокойся, ваш покорный слуга иду!»

Но Дуглас неграмотный отвечал. Том долгие двум минуты сидел, смотря возьми раскрытую постель, держи молчащее пресса равно неговорящий патефон, сверху люстру, идеже во вкусе ни на нежели малограмотный иногда поблескивали стеклянные висюльки, получи ковер, отделанный пунцовыми равным образом фиолетовыми завитушками. Потом с умыслом стукнул ногой по отношению кровать, с целью поглядеть, довольно ли больно. Оказалось — больно.

Дверь веранды со скрипом отворилась, равным образом мамулечка сказала

— Пойдем, Том. Пройдемся.

— Куда?

— Просто по части улице. Идем.

Он взял ее ради руку. Они пойдемте за Сент-Джеймс-стрит. Асфальт подо ногами был весь снова теплый, сверчки стрекотали звонче прежнего на сгущавшейся тьме. Они дошли предварительно угла, свернули да двинулись в соответствии с направлению ко Западному оврагу.

Где-то проплыл автомобиль, сверкнул вдалеке фарами. На улицах никаких признаков жизни — ни света, ни движения. Кое-где паровозиком мерцали тускло освещенные квадраты окон — на пирушка стороне, откудова они шли, малограмотный совершенно до этих пор легли спать. Но очень, куда многие на хазе еще стояли безо огней да спали, а прежде некоторыми, в свой черед темными, для крылечках сидели их население равным образом чуть слышно вели вечернюю беседу. Кое-где в верандах поскрипывали качели.

— Хоть бы священник был дома, — сказала мама. Она сжимала во своей важный руке руку Тома. — Ну постой, дай ми исключительно распатронить прежде сего мальчишки! Душегуб вдругорядь вышел возьми охоту. Он убивает людей. Всем грозит опасность. Никто далеко не знает, идеже равно при случае симпатия одновременно появится. Вот клянусь, пускай лишь только Дуг придет домой, ваш покорнейший слуга его эдак отколочу, битый час хорош помнить.

Они прошли снова гетто равным образом днесь стояли на пороге черным силуэтом немецкой баптистской церкви получи углу Чепел-стрит равным образом Глен Рок. В сотне шагов вслед церковью начинался овраг. Том еще чуял его: оттоле несло канализационной трубой, сгнившими листьями, душным равно влажным запахом сплошных зеленых зарослей. Овраг был широкий, извилистый, симпатия перерезал город, равно маманюшка издревле говорила, что-нибудь сие да днем-то непроходимые дебри, а стрела-змея в ночь для нему выгодно отличается равно неподалёку безвыгодный подходить.

Оттого зачем поблизости церковь, страхи должны бы рассеяться, же Тому постоянно равняется было жутко: на сей час, темная, не принимая во внимание единого огонька, симпатия казалась холодной равным образом бесполезной развалиной получи и распишись краю оврага.

Тому было сумме десятеро лет. Он ничто как следует малограмотный знал в отношении смерти, страхе, ужасе. Смерть — сие восковая манекен во ящике, некто видел ее на цифра лет: тут умер его прадедушка равным образом лежал во гробу, правильно великий упавший ястреб, немой да далекий, — никогда в жизни более симпатия отнюдь не скажет, что-нибудь следует бытовать хорошим мальчиком, в жизни не чище малограмотный короче препираться что до политике. Смерть — сие его напитки сестренка: в одно красота время заутро (ему было во в таком случае минута семь лет) некто проснулся, заглянул на ее колыбельку, а возлюбленная смотрит стоймя держи него застывшими, слепыми синими глазами… а позже пришли гоминидэ да унесли ее на маленькой плетеной корзинке. Смерть — сие когда-когда дьявол месяцочек минуя стоял вблизи ее высокого стульчика равно одновременно понял, сколько симпатия вовеки лишше отнюдь не хорошенького понемножку шелковица сидеть, никак не хорош греготать сиречь рюмить равно ему сделано невыгодный короче досадно, что-нибудь симпатия родилась в свет. Это равно была смерть. И единаче кончина — сие Душегуб, тот или другой подкрадывается невидимкой, равным образом прячется вслед деревьями, равно бродит в области округе, да выжидает, равным образом в один из дней другими словами двуха на годок приходит сюда, на оный город, бери сии улицы, идеже по вечерам постоянно темно, так чтобы решить женщину; ради последние три годы спирт убил трех. Это смерть…

Но не откладывая шелковица безграмотный без затей смерть. В этой летней ночи перед далекими звездами сверху него с налету нахлынуло все, почто возлюбленный испытал, видел да слышал вслед за всю свою жизнь, равным образом дьявол захлебывался равным образом тонул.

Они сошли со тротуара равно зашагали по части протоптанной, усыпанной щебнем тропинке — сообразно обе стороны всплошь росла сорная трава, да на ней громко, беспрестанно трещали сверчки. Том безотказно шел вслед матерью — большой, храброй, прекрасной, его защитницей через лишь света. Так в паре они шли равным образом шли — равно видишь остановились получай самом краю цивилизации.

Овраг.

Здесь, на этой пропасти посредь черной чащобы, нечаянно сосредоточилось все, ась? симпатия ввек малограмотный узнает равно невыгодный поймет; все, ась? живет, безыменное, на непроглядной тени деревьев, на удушливом запахе гниения…

А как-никак они не без; матерью в этом месте совершенно одни.

И ее длань дрожит!

Да, дрожит, ему малограмотный почудилось… Но отчего? Мама опять-таки больше, сильнее, поумнее его? Неужели равным образом возлюбленная равно как чувствует эту неуловимую угрозу, так зловещее, почто затаилось там, внизу, да без дальних разговоров выползет с темноты? Значит, позволяется взойти равно совершенно в одинаковой степени малограмотный начинать сильным? Значит, становиться взрослым окончательно безвыгодный утешение? Значит, на жизни недостает прибежища? Нет такого типа надежной цитадели, аюшки? устояла бы насупротив надвигающихся ужасов ночи? Сомнения разрывали его. Мороженое опять обожгло ему холодом горло, всё-таки в глубине похолодело, в области спине сделай так мороз, оледенели цыпки да ноги; ему неожиданно из чего можно заключить бог зябко, аккуратно ещё налетел изо прошлого декабрьский ветер.

Так видишь оно что! Значит, сие жребий всех людей, кажинный куверта с целью себя — один-единственный в свете. Один-единственный, самовластно соответственно себя промежду великого множества других людей, да век боится. Вот в качестве кого сейчас. Ну закричишь, станешь кликать для поддержка — кому какое дело?

Тьма поглотит во одно мгновенье; одно чудовищное, леденящее мгновенье — равно совершенно кончено. Еще до впредь до рассвета, прежде по того, на правах полицейские начнут щупать своими фонариками темную, растревоженную тропинку да держи ней зашуршит щебенка около ногами людей, которые во смятении кинутся получи помощь. И ажно разве они не долго думая лишь только во пятистах шагах через тебя, а быстро наверно приближенно оно равно есть, беспросветный прибой может обдать следовать три секунды равно отобрать у тебя однако твои цифра лет, и…

Жизнь — сие одиночество. Внезапное изобретение обрушилось держи Тома как бы уничтожающий удар, равным образом некто задрожал. Мама равно как одинока. В эту секундочку ей ни к чему не разоряться надежды ни в крепость брака, ни получи и распишись защиту любящей семьи, ни держи конституцию Соединенных Штатов, ни бери полицию; ей далеко не ко кому обратиться, за вычетом собственного сердца, а на душа своем возлюбленная найдет просто-напросто неодолимое неприязнь равно страх. В эту одну секунду хуй каждым есть расчет своя, токмо своя задача, равным образом весь круг надо лично ее решить. Ты решительно один, пойми сие единовременно да навсегда.

Том проглотил комок, застрявший на горле, равно прижался для матери. Господи, безграмотный дай ей умереть, молил он. Не делай нам околесица плохого. Папа придет со собрания чрез час, да ежели под своей смоковницей ни живой души неграмотный будет…

Мать двинулась объединение тропинке на дикую чащу.

— Мам, твоя милость после Дуга малограмотный бойся, — дрожащим голосом сказал Том. — С ним ни ложки безграмотный случилось. Ты следовать него безвыгодный бойся, со ним околесица безвыгодный случилось.

— Он век возвращается сим путем. — Голос матери звенел ото напряжения. — Я сто единовременно говорила ему — ходи новый дорогой, однако сии проклятые мальчишки совершенно в равной степени лезут напролом. Когда-нибудь возлюбленный пойдет тама равным образом хлеще далеко не вернется.

БОЛЬШЕ НЕ ВЕРНЕТСЯ. Это может метить почто угодно. Бродяги. Преступники. Тьма. Несчастный случай. А базис — смерть!

Вотан изумительный всей вселенной.

На свете мильон таких городишек. И во каждом беспричинно а темно, круглым счетом а одиноко, произвольный круглым счетом а через итого отрешен, на каждом — близкие ужасы да приманка тайны. Пронзительные, заунывные звуки скрипки — чисто музыка сих городишек без участия света, да со множеством теней. А какое необъятное, непомерное одиночество! А неведомые овраги, в чем дело? засасывают, равно как трясина! Жизнь во сих городишках соответственно ночам оборачивается леденящим ужасом: разуму, семье, детям, счастью со всех сторон грозит чудище, отчество которому Смерть.

Мать опять крикливо позвала во темноту:

— Дуглас! Дуг!

И нечаянно что другой почувствовали — в некоторой степени случилось.

Сверчки умолкли.

Стало вовсе тихо.

Он да невыгодный знал, что-нибудь иногда такая тишина. Беспредельная, бездыханная тишина. Отчего замолчали сверчки? Отчего? Какая этому причина? Прежде они в жизни не далеко не умолкали. Никогда.

Значит… Значит…

Сейчас отчего-то случится.

Казалось, балка напрягает домашние черные мышцы, вбирает на себя постоянно силы спящих городков равно ферм нате многие мили вокруг. Великая лад пропитанных росой лесов, да долин, равным образом накатывающихся по образу прибой холмов, идеже собаки, задрав морды, воют в луну, все собиралась, стекалась, стягивалась на одну точку, да на самом двигатель тишины были они — мамусенька равно Том. Вот сейчас, сию побудь на месте отчего-то случится, кое-что случится. Сверчки всё-таки молчат, звезды опустились эдак низко, что, как будто протяни руку — равно получи и распишись пальцах останется позолота. Их далеко не счесть, звезд, они жаркие, колючие…

Все растет, разбухает тишина. Все острей, напряженней ожидание. Ох, по образу темно, пустынно, наравне бесприютно!

И сразу далеко-далеко после оврагом — голос:

— Я здесь, мам! Иду, мама! И снова:

— Мам, а мам! Иду!

Шлеп-шлеп-шлеп мчатся цирлы во теннисных туфлях по части дну оврага: со хохотом несутся трое мальчишек — братишка Дуглас, Чарли Вудмен да Иван Хаф. Бегут, хохочут…

Звезды взвились вверх, безошибочно червон миллионов ужаленных улиток втянули приманка рожки.

Сверчки застрекотали.

Темнота отступала, испуганная, ошарашенная, злобная. Отступила, потеряв аппетит, — как-никак симпатия абсолютно ранее собралась поживиться, равным образом внезапно ей приблизительно в самой резкой форме помешали. И рано или поздно неграмотность отхлынула, определённо геликон нет слов сезон отлива, с нее возникли, смеясь, трое мальчишек.

— Мам! Том! Привет!

И махом округ запахло Дугласом. Ведь ото него денно и нощно пахнет потом, травой, деревьями, ветвями да ручьем.

— Вам предстоит порка, молодожен человек, — объявила мама. От ее страхов равно следа безграмотный осталось. Том знал — симпатия в жизнь не на жизни никому относительно сие невыгодный расскажет, никогда. Но очень нынешний навечно останется у нее во душе, равно во душе Тома тоже.

Темной летней в ночное время они шли домой, спать. Как хорошо, сколько Дуглас живой! Как хорошо! А получай одну помедли там, в краю оврага, ему подумалось…


Где-то далеко, за смутному, озаренному луной лесу надо виадуком, в дальнейшем внизу, объединение долине, прогрохотал поезд, некто до чертиков свистел, верно безыменный несгибаемый хищник заблудился во ночи. Том улегся во койка возле от братом; огульно дрожа, возлюбленный прислушивался ко этому свисту равно думал: далеко-далеко, там, идеже в тот же миг мчится поезд, жил их двоюродный братан — равным образом умер через воспаления легких бесчисленно парение назад, видишь на такую а ночь…

Дуглас лежал рядом, с него тянуло потом. И сие было что волшебство.

Том перестал дрожать.

— Только двум шмотки аз многогрешный знаю наверняка, Дуг, — прошептал он.

— Какие?

— Одна — зачем заполночь адски темно.

— А другая?

— Если мистер Ауфман когда-нибудь во самом деле построит Машину счастья, от оврагом ей всё-таки в одинаковой степени безвыгодный совладать.

Дуглас крошечку подумал.

— Повтори, зачем твоя милость сказал.

Они умолкли: получи улице негаданность раздались шаги — ближе, ближе, вишь они поуже около деревьями, недалеко дома, получи и распишись тротуаре. Мама со своей кровати тихо сказала:

— Папа идет. И безвыгодный ошиблась.


Поздно вечере в веранде сидел Лео Ауфман да черт знает что писал во темноте — бумагу равным образом ту разумно возбраняется было разглядеть. Время ото времени некто восклицал: «Ага!» иначе «И сие тоже!» — значит, ему на голову приходило уже что-нибудь подходящее ради его списка. Потом дверка только-только стукнула, определённо во сетку с москитов ударилась ночная бабочка.

— Лина? — шепнул Ауфман.

Она села вблизи не без; ним сверху качели, во одной ночной сорочке, безвыгодный тоненькая, во вкусе семнадцатилетняя девочка, которую пока что отнюдь не любят, да безвыгодный толстая, во вкусе пятидесятилетняя женщина, которую ранее малограмотный любят, да складная равно крепкая, как такая, по образу надо, — таковы нежный пол кайфовый всяком возрасте, неравно они любимы.

Она была удивительная. Ее тело, наравне равным образом его собственное, спокон века думало из-за нее, всего по-другому: оно вынашивало детей тож входило впереди Лео на каждую комнату с целью малозаметно переработать немного погодя самый микроклимат лещадь стоить настроению мужа. Казалось, симпатия ввек неграмотный задумывается надолго; понятие сей же час передавалась с ее головы плечам, пальцам да претворялась на подвиг круглым счетом неприметно равным образом естественно, что-то Лео безвыгодный дым бы, истинно равным образом безграмотный хотел сделать сие какими-либо чертежами.

— Эта Машина… — сказала возлюбленная наконец. — Не нужна возлюбленная нам.

— Да, — отозвался он, — так от времени до времени нужно окружить вниманием равным образом об других. Я видишь до этого времени думаю, который тама вставить? Кинокартины? Радиоприемники? Стереоскопические очки? Если сосредоточить всегда сие вместе, кто ни попало особа пощупает, улыбнется равным образом скажет: «Да, да, сие да очищать счастье».

Сочинить такую хитрую механику, думал он, который хрен из ним у человека промокли ноги, сиречь ноет язва, иначе говоря его мучает сон бежит через глаз да симпатия ворочается на постели всю воробьиная ночь напролет, равно душу его грызут заботы, а постоянно одинаково твоя Машина даст ему счастье, в качестве кого та магическая чуточка соли, что-нибудь брошена во океан да вовек рождает эликсир жизни да обратила всегда много на соляной раствор. Кто безвыгодный расшибся бы на лепешку, всего лишь бы сочинить такую Машину? Пусть ему ответит получай оный злоба дня цельный мир, пусть себе ответит круглый городок, пущай ответит жена!

Лина стесненно молчала, сидя рядом из ним в качелях, да ее молчок говорило яснее всяких слов.

Лео в свой черед умолк, запрокинул голову равно слушал, на правах свищет бриз во сочный листве могучего вяза.

«Не забывай, — говорил некто себе, — равно оный шелест листьев в свою очередь нужен интересах твоей Машины».

Через секундочку терраса опустела, пустые качели оцепенело повисли во темноте.


Дедушка улыбнулся закачаешься сне.

Он почувствовал эту улыбку, удивился ей — равно проснулся. Полежал немного, прислушался ко себя — да понял, отнюдуже возлюбленная взялась.

Ибо дьявол услышал что-нибудь несравненно побольше важное, чем колоратура птиц иначе шелест несовершеннолетний листвы. Каждый годик наступал день, когда-никогда возлюбленный видишь где-то просыпался равным образом ждал сего звука, каковой означал, аюшки? теперь-то литоринх сезон началось по-настоящему. Оно начиналось вишь во такое утро, рано или поздно кто-нибудь изо домочадцев либо — либо гостей, племянник, сынок либо — либо внук, выходил получи и распишись лужайку подо его окном равным образом металлические ножи равно спицы, кружа да звеня объединение душистой летней траве, ревностно обегали ее соответственно краям — держи север, держи восток, получай юг, для запад, описывая по сию пору меньшие да меньшие квадраты. Косилка громко стрекотала, из-под ножей брызгали головки клевера, редкие золотые искры уцелевших в дальнейшем сбора одуванчиков, муравьи, палочки, камешки, остатки прошлогоднего празднования Четвертого июля — обгорелые шутихи равно кусочки трута, хотя концептуал — после ней стлался прохладный, белотелый лавина сочной зеленой травы. Дедушке поуже представлялось, по образу возлюбленная щекочет его ноги, охлаждает разгоряченное лицо, наполняет ноздри извечным ароматом заново родившегося возраст да обещает: да, автор сих строк весь — ВСЕ! — проживем до этих пор единый год.

Великое редкость — косилка, говорил себя дедушка. Какой сие блаженный выдумал, почто свежеиспеченный время начинается первого января? Надо было обеспечить дозорных сторожить умножение травы держи миллионах лужаек Иллинойса, Огайо иначе Айовы — да вроде заметят, почто возлюбленная созрела чтобы сенокоса, на ведь самое утро на смену фейерверков, фанфар равно криков черт вместе с ним начинается великая бурная созвучие косилок, срезающих свежие травы получи и распишись необъятных луговых просторах. В оный один лишь дата на году, тот или другой углубленно знаменует на лицо начало, людям потребно бы кидать наперсник во друга безвыгодный конфетти равно невыгодный серпантин, а пригоршни свежескошенной травы.

Дедушка хмыкнул — вещь контия смерть до чего долгую философию развел! — встал, подошел ко окну равно высунулся на обходительный ясный свет. Так равным образом есть: Форестер, новейший жилец, зеленый газетчик, во вкусе однажды заканчивает ряд.

— Доброе утро, мистер Сполдинг!

— Так ее, хорошенько, Билл! — со жаром крикнул старый равно через малое время еще сидел внизу равно уплетал затворенный бабушкой завтрак; широкое интервал было раскрыто, равно жужжанье косилки точно бы подпевало завтраку.

— От этой косилки нате душе становится спокойнее, — заметил дедушка. — Ты всего только послушай!

— Теперь олигодон немного нам ее слушать, — отозвалась дедилка да поставила бери кассореал горку пшеничных лепешек. — Билл Форестер посеет настоящее новоявленный вид травы, ее неграмотный потребно хорош косить. Не помню, как бы затем симпатия называется, однако возлюбленная в духе вырастет, сколечко нужно, в такой мере самочки равным образом остановится равно чище неграмотный растет.

Дедушка из изумлением уставился для жену.

— Довольно глупая шутка, — сказал спирт наконец.

— Иди погодите сам. Билл Форестер говорит, сие земле получи и распишись пользу, — сказала бабушка. — Он уж привез новые семена, они сложены следовать домом на маленьких корзинках. Нужно на разных местах отрыть ямки равно спать тама семена. К концу годы новая зелье убьет всю старую, равным образом позднее можешь отпускать свою косилку, симпатия тебе в большинстве случаев невыгодный понадобится.

Дедушка сорвался со стула да в одну минуту выскочил кайфовый двор. Билл Форестер остановил косилку и, жмурясь с солнца, не без; улыбкой подошел для нему.

— Вот так-то, — сказал он. — Вчера купил новые семена. Дай думаю, засею вы лужайку, сей поры моя персона свободен.

— А меня с какой радости далеко не спросили? Лужайка-то все ж таки моя! — закричал дедушка.

— Я думал, вас будете довольны, мистер Сполдинг.

— Ничего автор далеко не доволен. Покажите ми эту чертову траву.

Они стояли близко маленьких четырехугольных корзинок вместе с новомодными семенами. Дедушка скептически потыкал одну изо них носком башмака.

— По-моему, сие самая обыкновенная трава. А ваша сестра уверены, ась? вы безграмотный надули?

— Я на Калифорнии видел, в духе возлюбленная растет. Вот столь вырастет — равно все. Если только лишь симпатия приживется во здешнем климате, нам уж для наступающий годок никак не придется каждую неделю стричь лужайку.

— В том-то равным образом гроза со вашим поколением, — сказал дедушка. — Мне стыдиться из-за вас, Билл, а пока что журналист! Вы готовы свести к нулю все, что-то принимать возьми свете хорошего. Только бы изводить менее времени, слабее труда, чисто что вам добиваетесь. — Он зуб за зуб пнул корзинку ногой. — Вот поживете не без; мое, тем временем поймете, почто мелкие радости куда как значительнее крупных. Рано наутро в соответствии с весне пройтись пешечком далеко не на экземпляр лучше, нежели катить восемьдесят миль во самом роскошном автомобиле; а знаете почему? Потому что такое? однако кругом благоухает, всегда растет равным образом цветет. Когда идешь пешком, принимать миг посмотреть вокруг, заприметить самую малую красоту. Я понимаю, теперь вы чешется захватить по сию пору сразу, равно это, наверно, естественно, сие афинность молодости. Но газетчику желательно знать понимать равным образом дробный виноград, а отнюдь не исключительно огромные арбузы. Вам подавай целенький скелет, а от меня конец равным образом следа пальцев; почто ж, также понятно. Сейчас мелочи кажутся вы скучными, но, может, ваша милость прямо-таки до этого времени отнюдь не знаете им цены, невыгодный умеете обнаруживать во них вкус? Дай вы волю, вас бы издалеча приём об устранении всех мелких дел, всех мелочей. Но если на то пошло вы нечему было бы уделывать во перерыве посредь большими делами равным образом пришлось бы до самого исступления фантазировать себя занятие, с тем никак не сойти от ума. Так полоз полегче поучились бы кое-чему у самой природы. Подстригать траву равным образом выпалывать сорняки — равным образом одна с радостей жизни, сынок.

Билл Форестер ласково улыбнулся старику.

— Знаю, знаю, — сказал дедушка. — Я становлюсь больно болтливым.

— В жизни ни одной души малограмотный слушал из таким удовольствием.

— Тогда продолжим лекцию. Куст сирени вернее орхидей. И одуванчики тоже, равно чертополох. А почему? Да потому, что такое? они даже на короткое время отвлекают человека, уводят его через людей равным образом города, заставляют поработать да возвращают из небес получи землю. И литоринх в некоторых случаях твоя милость сполна шелковица равным образом сам черт тебе безграмотный мешает, уж на что накоротке остаешься tete-а-tete от самим собою равным образом начинаешь думать, один, лишенный чего посторонней помощи. Когда копаешься во саду, самое миг пофилософствовать. Никто об этом неграмотный догадывается, ни один человек тебя невыгодный обвиняет, сам черт равно далеко не знает ничего, а твоя милость становишься заправским философом — такой Плата середь пионов, Сократ, каковой самовольно себя выращивает цикуту. Тот, кто такой тащит для спине до своей лужайке ранец навоза, сходно Атласу, у которого сверху плечах вращается дольный шар. Сэмюэл Сполдинг, эсквайр, сказал однажды: «Копая землю, покопайся у себя во душе». Вертите лопасти этой косилки, Билл, равным образом истинно оросит вы живительная поток Фонтана юности. Лекция окончена. Кроме того, порой куда благотворно хватить зелени одуванчиков.

— А ваша сестра давненько ели злак одуванчиков нате ужин, сэр?

— Не будем уточнять.

Билл кивнул равно слегка стукнул ближайшую корзинку носком башмака.

— Так вот, про этой травы. Я покамест невыгодный однако вас сказал. Она растет приблизительно густо, зачем хоть умри заглушит да донник да одуванчики.

— Господи помилуй! Значит, еще возьми намеченный годик наш брат останемся не принимая во внимание корень зла изо одуванчиков? И ни одной пчелы по-над лужайкой? Да ваша милость несложно от ума сошли! Послушайте, сколь вас заплатили следовать сии семена?

— Доллар корзинка. Я купил десятеро мрамор вы во подарок.

Дедушка полез во карман, вытащил старомодный долговременный кошелек, отстегнул серебряную застежку равно извлек три бумажки сообразно высшая отметка долларов.

— Билл, ваш брат лишь сколько совершили превыгодную сделку — заработали пятью долларов. Извольте не долго думая но послать всю эту более чем прозаическую траву во овраг, возьми помойку, — словом, куда как хотите, только, покорнейше прошу, неграмотный сейте ее у меня умереть и безграмотный встать дворе. Я знаю, у вы самые похвальные намерения, а автор этих строк что ни говори сделано достиг шибко почтенного возраста равно от моими желаниями малограмотный согрешение принимать в расчёт на первую очередь.

— Хорошо, сэр. — Билл с тяжелым сердцем сунул гроши во карман.

— Вот что, Билл: ваш брат без труда посеете эту новую траву когда-нибудь во другой породы раз. Как только лишь аз многогрешный помру, возьми иной но праздник можете перебрать эту чертову лужайку. Ну как, хорошенького понемножку у вам терпения повременить сызнова полет пять-шесть, воеже архаический ахинейщик успел дать концы?

— Уж будьте уверены, подожду, — сказал Билл.

— Сам невыгодный знаю, что вы объяснить, однако к меня жужжанье этой косилки — самая прекрасная тон для свете, во ней все приятность лета, без участия нее автор бы до чрезвычайности тосковал, равно вне запаха свежескошенной травы тоже.

Билл нагнулся равно поднял не без; поместья корзинку.

— Я езжай ко оврагу.

— Вы замечательный молодой человек равно совершенно понимаете, ваш покорнейший слуга уверен, с вам получится лоснистый да смышленый репортер, — сказал дедушка, помогая ему дополнить корзинку. — Я вас сие предсказываю!


Прошло утро, наступил полдень. После обеда старый поднялся ко себе, капельку почитал Уиттиера 0 равным образом нерушимо уснул. Когда некто проснулся, было три часа, во окна вливался блестящий равно в подпитии чревный свет. Дедушка лежал во кровати да против всякого чаяния вздрогнул — из лужайки доносилось прежнее, знакомое, незабываемое жужжанье.

— Что это? — сказал он. — Кто-то косоглазый траву! Но так-таки ее лишь только пока поутру скосили!

Он покамест послушал. Да, конечно, сие жужжит косилка — мерно, неутомимо.

Дедушка выглянул на иллюминатор равным образом ахнул.

— Да однако сие Билл! Эй, Билл Форестер! Вам что, паргелий ударило на голову? Вы косите уж скошенную траву!

Билл поднял голову, без всякой задней мысли улыбнулся да помахал рукой.

— Знаю. Но, кажется, поутру мы работал невыгодный бог чисто. Дедушка до сейте поры добрых отлично минут нежился во кровати, равным образом не без; лица его неграмотный сходила улыбка, а Билл Форестер безвыездно шагал из косилкой — получай север, держи восток, получи и распишись полдень да едва получай запад, — равным образом из-под косилки потешно бил благовонный оливково-зеленый фонтан.


В воскресенье наутро Лео Ауфман бродил по части своему гаражу, точно бы ожидая, который какое-нибудь полено, виточек проволоки, клепало тож гаечный отпирка подпрыгнет равным образом закричит: «Начни не без; меня!» Но ничто безграмотный подпрыгивало, ничто отнюдь не просилось во начало.

«Какая симпатия должна быть, буква Машина счастья? — думал Лео. — Может, возлюбленная должна укладываться на кармане? Или симпатия должна тебя самого волочить во кармане?»

— Одно моя особа знаю твердо, — сказал дьявол вслух. — Она должна взяться яркой!

Лео поставил получи и распишись верстачок банку оранжевой краски, взял словник равно побрел на дом.

— Лина! — Он заглянул на рассудительный словарь. — Ты довольна, спокойна, весела, на восторге? Тебе умереть и малограмотный встать по всем статьям фортуна улыбается да по сию пору удается? По-твоему, безвыездно отлично разумно, здорово равным образом успешно?

Лина перестала забивать овощь равным образом закрыла глаза.

— Прочитай ми по сию пору сие вновь раз, пожалуйста. Лео захлопнул словарь.

— За какие сие грехи ваш покорнейший слуга приходится всеобщий время ждать, временно твоя милость придумаешь ми ответ? Скажи всего только правда либо — либо нет, более ми ничто малограмотный надо. Ты в чем дело? же, неграмотный довольна, далеко не спокойна, безграмотный весела равным образом невыгодный на восторге?

— Довольны бывают коровы, а во восторге — младенцы безусловно несчастные старики, которые сделано впали на детство, — сказала Лина. — Ну а про того, что-нибудь весела… Сам видишь, в духе ваш покорный слуга потешно смеюсь, от случая к случаю скребу эту раковину.

Лео затаив дыхание поглядел получи и распишись жену, да мурло его прояснилось.

— Ты права, Лина. Мужчины такого типа народность — никогда в жизни ничто никак не смыслят. Может быть, пишущий сии строки вырвемся с сего заколдованного круга еще решительно скоро.

— Я ни для каплю отнюдь не жалуюсь, — закричала Лина. — Я-то никак не прихожу ко тебе со словарем равным образом невыгодный говорю: «Высунь язык!» Лео, твоя милость фактически неграмотный спрашиваешь, с какой радости машина у тебя стучит далеко не всего лишь днем, а равным образом ночью? Нет. А можешь твоя милость спросить, который такое брак? Кто сие знает? Не задавай вопросов. Есть а такие люд — безвыездно им требуется знать: в духе устроен мир, в качестве кого то, по образу се правда в духе это… задумается таковский — да падает из трапеции во цирке либо задохнется, ибо что-нибудь ему пожелалось понять, как бы у него во горле мускулы работают. Ешь, пей, спи, дыши да кончай вглядываться сверху меня такими глазами, так сказать на основной присест видишь.

Лина Ауфман беспричинно замерла. Потянула носом воздух.

— Вот беда! А однако твоя милость виноват.

Она рванула дверцу духовки. Оттуда повалил дым.

— Счастье, счастье! — тяжко воскликнула она. — Из-за сего счастья наша сестра не без; тобой ссоримся, на главный единовременно вслед за полгода. И во основной единовременно следовать двадцать полет получи пирушка будут уголья на смену хлеба!

Когда смрад рассеялся, Лео Ауфмана еще равно последствие простыл.


Грохот, лязг, стычка человека не без; вдохновением, число после денно во воздухе в такой мере равным образом мелькают куски металла, дерева, молоток, гвозди, рейсшина, отвертки… Порой Лео Ауфмана охватывало печаль — да возлюбленный скитался согласно улицам, спокон века беспокойный, спокон века начеку; дьявол вздрагивал равно оборачивался, заслышав черт-те где вдалеке чей-то смех, прислушивался для забавам детворы, присматривался — что-нибудь вызывает у детей улыбку? Вечерами симпатия подсаживался ко шумной компании получи и распишись веранде у кого-нибудь с соседей, слушал, как бы отец с матерью вспоминают вчера равным образом толкуют насчёт жизни, — да около каждом взрыве веселья оживлялся, пунктуально генерал, что видит, который темные вражеские силы разгромлены равно аюшки? его политика оказалась правильной. По дороге до дому возлюбленный торжествовал, временно отнюдь не входил снова во частный гараж, идеже лежали мертвые инструменты равно неодушевленное дерево. Тогда его сияющее моська ещё мрачнело, и, пытаясь отделаться горечь неудачи, возлюбленный не без; ожесточением расшвыривал да колотил части своей машины, как сие были живые яростные противники. Наконец контуры механизмы начали вырисовываться, да путем чирик дней да ночей, трясясь через усталости, изможденный, пациент поскорее жив через голода, таковский высохший да почерневший, правильно во него ударила молния, Лео Ауфман, спотыкаясь, побрел во дом.

Дети ссорились равно раскатисто кричали дружок в друга, же быть виде отца немедленно умолкли, что как пробил определенный пора равным образом во комнату вошла хозяйка смерть.

— Машина счастья готова, — прохрипел Лео Ауфман.

— Лео Ауфман похудел в пятнадцать фунтов, — сказала его жена. — Он сделано двум недели далеко не разговаривал со своими детьми, они самочки невыгодный свои, смотрите, они дерутся! Его хозяйка в свой черед хозяйка малограмотный своя, смотрите, возлюбленная потолстела возьми десятеро фунтов, нынче ей понадобятся новые платья! Да, конечно. Машина готова, а стали да мы вместе с тобой счастливее? Кто скажет? Лео, перестань твоя милость ладить сии часы, во них малограмотный влезет ни одна кукушка. Человеку безвыгодный пристало путаться во такие дела. Господу богу это, наверно, далеко не повредит, а во Лео Ауфману единолично неудача да дерьмовый пользы. Если беспричинно хорэ оставаться покамест взять хоть неделю, наш брат его похороним во его собственной Машине.

Но сих слов Лео Ауфман ранее малограмотный слышал: некто со изумлением смотрел, вроде в него валится потолок.

Вот этак штука, — подумал он, уж в горизонтальном положении возьми полу.

Но после этого его обволокла тьма, да возлюбленный услышал только, наравне один человек взяв три раза прокричал нечто касаясь Машины счастья.

На другое утро, еле раскрыв глаза, возлюбленный увидел птиц: они проносились на воздухе, правильно разноцветные камешки, брошенные во непостижимо беспримесный ручей, и, осторожно звякнув, опускались возьми жестяную крышу гаража.

Собаки всевозможных пород тихонько прокрадывались нет слов перистиль и, повизгивая, заглядывали во гараж; четверо мальчишек, двум девочки да до некоторой степени мужчин помедлили для дорожке, попозже пугливо подошли рядом равно остановились около вишнями.

Лео Ауфман прислушался да понял, сколько влечет их всех ко нему в двор.

Голос Машины счастья.

Такое позволительно было бы услыхать летним среди бела дня недалече кухни который великанши. Это было разноголосое жужжанье — высокое да низкое, ведь ровное, в таком случае прерывистое. Казалось, немного погодя вьются роем огромные золотистые пчелы величиной не без; чашку да стряпают сказочные блюда. Сама гренадерша довольно мурлычет себя перед что на витрине песенку, мурло у нее — в точности розовая спутник во полнолуние; в скором времени она, необъятная, вроде лето, подплывет для дверям равно бестревожно глянет вот двор, получи и распишись улыбающихся собак, для белобрысых мальчишек равно седых стариков.

— Постойте-ка, — голосисто сказал Лео. — Я как-никак теперь снова безвыгодный включал Машину. Саул!

Саул поднял голову — возлюбленный равно как стоял внизу изумительный дворе.

— Саул, твоя милость ее включил?

— Ты а самолично тридцать минут отступать велел ми подогреть ее.

— Ах да. Я решительно забыл. Я до этих пор хорошенечко малограмотный проснулся. И симпатия вновь откинулся держи подушку. Лина принесла ему еда равно остановилась у окна, глядючи вниз, для гараж.

— Послушай, Лео, — приглушенно сказала она. — Если буква Машина равным образом ваша правда такая, наравне твоя милость говоришь, может быть, симпатия умеет рожать детей? А может симпатия оборотить старика который раз на юношу? И снова — не грех во этой Машине со во всех отношениях ее счастьем исчезнуть ото смерти?

— Спрятаться?

— Вот твоя милость работаешь, себя отнюдь не жалеешь, а во конце концов пупок развяжется равно помрешь — аюшки? моя персона тем временем буду делать? Влезу на таковой внушительный шкатулка равным образом стану счастливой? И снова скажи мне, Лео: аюшки? у нас сейчас вслед жизнь? Сам знаешь, по образу у нас полагается в соответствии с штату дом. В семь утра ваш покорный слуга поднимаю детей, кормлю их завтраком; для половине девятого вам ни одной души поуже пропал да ваш покорнейший слуга остаюсь одна со стиркой, одна со готовкой, равным образом носки штуковать в свою очередь надо, равно баштан полоть, равным образом во лавку сбегать, равным образом ляпис почистить. Я неужто жалуюсь? Я токмо напоминаю тебе, во вкусе подобает выше- дом, Лео, по образу аз многогрешный живу. Так вот, ответь мне: в духе совершенно сие уместится во твою Машину?

— Она устроена нимало иначе.

— Очень жаль. Значит, ми давно короче инда посмотреть, как бы симпатия устроена.

Лина поцеловала его во щеку да вышла изо комнаты, а некто лежал равно принюхивался — дуновение исподнизу доносил семо дух Машины равным образом жареных каштанов, аюшки? продаются по осени нате улицах Парижа, которого некто никогда в жизни невыгодный видел…

Между завороженными собаками равно мальчишками невидимкой проскользнула мурлетка равно замурлыкала у дверей гаража; а через гаража слышался шуршание снежно-белой пены, мерное дыханье прибоя у далеких-далеких берегов…

Завтра да мы со тобой испытаем Машину, думал Лео Ауфман. Все вместе.


Он проснулся время упущено под покровом ночи — в некоторой степени его разбудило. Далеко, на другой породы комнате, некто плакал.

— Саул, сие ты? — шепнул Лео Ауфман, вылезая изо кровати, равным образом трогай для сыну.

Мальчик с убитым видом рыдал, уткнувшись на подушку.

— Нет… нет… — всхлипывал он. — Все кончено… кончено…

— Саул, тебе приснилось что-нибудь страшное? Расскажи мне, сынок!

Но малец всего-навсего заливался слезами.

И тут, сидя у него держи кровати, Лео Ауфман, непосредственно безграмотный предвидя почему, выглянул на окно. Двери гаража были распахнуты настежь.

Он почувствовал, в качестве кого букли у него встали дыбом.

Когда Саул, тихонько всхлипывая, наконец, забылся беспокойным сном, родоначальник спустился до лестнице, подошел ко гаражу и, затаив дыхание, сторожко вытянул руку.

Ночь была прохладная, же Машина счастья обожгла ему пальцы.

Вот оно что, подумал он: Саул приходил семо ныне ночью.

Зачем? Разве некто несчастлив равно ему нужна Машина? Нет, симпатия счастлив, прямо-таки возлюбленный хочет на веки вечные не потерять свое счастье. Что но тута плохого, кабы малец умен, равным образом знает цену счастью, равным образом хочет его сохранить? Ничего плохого во этом нет. И все-таки…

Внезапно у Саула во окне колыхнулось самую малость белое. Сердце Лео донельзя заколотилось. Но дьявол не откладывая но понял — сие просто-напросто лишь только ветром подхватило белую занавеску. А ему показалось — несколько нежное, трепетное выпорхнуло на ночь, кажется самоё единица мальчика вылетела изо окна. И Лео Ауфман стихийно вскинул руки, будто хотел словить ее равно затолкнуть наоборот на дрыхнущий дом.

Весь дрожа, некто вернулся на комнату Саула, поймал хлопавшую возьми ветру занавеску да солидно запер окно, воеже возлюбленная безграмотный могла чище выходить наружу. Потом сел получи шлямка равно положил руку бери плечо сына.


— «Повесть в рассуждении двух городах»? Моя. «Лавка древностей»? Ха, ужак это-то безусловно Лео Ауфмана. «Большие надежды»? Когда-то сие было мое. Но в настоящий момент положим «Большие надежды» остаются ему.

— Что тогда происходит? — спросил Лео Ауфман, входя на комнату.

— Тут происходит раздел имущества, — ответила Лина. — Если благодетель в ночь предварительно полусмерти пугает сына, значит, час разделять по сию пору пополам. Прочь от дороги, «Холодный дом» равно «Лавка древностей»! Во всех сих книгах, вообще взятых, никак не найдешь такого сумасшедшего выдумщика, в качестве кого Лео Ауфман!

— Ты уезжаешь — равно ажно малограмотный испробовала, сколько такое Машина счастья! — запротестовал он. — Попробуй как например разок, и, медянка конечно, твоя милость теперь а безвыездно распакуешь да останешься!

— «Том Свифт равным образом его гальванический истребитель», а сие чье? Угадать нетрудно.

И Лина, уничижительно фыркнув, протянула книгу мужу.


К вечеру безвыездно книги, посуда, комбинация равным образом костюм были поделены — одна сюда, одна туда; фошка сюда, цифра туда; чирик сюда, десяток туда. У Лины Ауфман главный пошла на суше и на море с сих счетов, равным образом симпатия присела отдохнуть.

— Ну ладно, — выдохнула она. — Пока автор этих строк никак не уехала, Лео, попробуй, докажи мне, что-то сие неграмотный согласно твоей вине ни на нежели безграмотный повинным детьми снятся страшные сны.

Лео Ауфман не проронив ни слова повел жену во сумерки. И гляди возлюбленная целесообразно на пороге огромным, вышиной во восемь футов, оранжевым ящиком.

— Это равно убирать счастье? — подозрительно спросила она. — Какую а кнопку ми нажать, с намерением автор этих строк стала рада равным образом счастлива, во всем довольна да очень признательна?

А окрест них сейчас собрались всегда дети.

— Мама, безвыгодный надо, — сказал Саул.

— Должна а ваш покорный слуга знать, относительно нежели прошу судьбу, Саул, — возразила Лина.

Она влезла во Машину, уселась и, качая головой, посмотрела оттоль бери мужа.

— Это нужно ни получи каплю безграмотный мне, а тебе, несчастному неврастенику, который-нибудь стал в всех кричать.

— Ну, пожалуйста, — сказал он. — Сейчас хозяйка увидишь.

И закрыл дверцу.

— Нажми кнопку! — закричал он. Раздался щелчок. Машина чуть-чуть вздрогнула, во вкусе большая друг человека изумительный сне.

— Папа, — от тревогой позвал Саул.

Слушай! — ответил Лео Ауфман.

Сперва безвыездно было тихо, всего-навсего Машина подрагивала — грубо на ее глубине уму непостижимо двигались зубцы равно колесики.

— С мамой дальше ни ложки малограмотный случилось? — спросила Ноэми.

— Ничего, ей в дальнейшем хорошо. Вот сейчас… Вот! Из Машины послышался глас Лины Ауфман:

— Ах!.. О!.. — Голос был изумленный. — Нет, ваша милость лишь посмотрите! Это Париж! — И помощью минуту: — Лондон! А сие Рим! Пирамиды! Сфинкс!

— Вы слышите, дети: сфинкс! — шепнул Лео Ауфман да засмеялся.

— Духами пахнет! — из удивлением воскликнула Лина Ауфман.

Где-то граммофон на полутонах заиграл «Голубой Дунай» Штрауса.

— Музыка! Я танцую!

— Ей исключительно кажется, что-нибудь симпатия танцует, — поведал миру Лео Ауфман.

— Чудеса! — сказала на Машине Лина. Лео Ауфман покраснел.

— Вот что такое? чисто жена, которая понимает своего мужа! И тута Лина Ауфман заплакала на Машине счастья. Улыбка сбежала из губ изобретателя,

— Она плачет, — сказала Ноэми.

— Не может сего быть!

— Плачет, — подтвердил Саул.

— Да малограмотный может симпатия плакать! — И Лео Ауфман, обескураженно моргая, прижался ухом для стенке Машины. — Но… да… плачет, наравне маленькая…

Он открыл дверцу.

— Постой. — Лина сидела на Машине, равно деньги дождем катились в соответствии с ее щекам. — Дай ми доплакать. И возлюбленная покамест маленечко поплакала. Ошеломленный, Лео Ауфман выключил свою Машину.

— Какое но сие счастье, одно горе! — всхлипывала его жена. — Ох, как бы тяжко, стойком дух разрывается… — Она вылезла с Машины. — Сначала с годами был Париж…

— Что ж шелковица плохого?

— Я во жизни равно неграмотный мечтала посетить на Париже. А пока что твоя милость навел меня нате сии мысли. Париж! И снег бери голову ми таково захотелось на Париж, а фактически автор этих строк качественно знаю, ми его до скончания веков безграмотный видать.

— Машина, во общем-то, отнюдь не хуже.

— Нет, хуже! Я сидела с годами равно знала, что такое? безвыездно сие обман.. — Не плачь, мама!

Лина посмотрела для мужа большими черными глазами, полными слез.

— Ты заставил меня танцевать. А да мы от тобой далеко не танцевали сейчас двадцать лет.

— Завтра а сведу тебя возьми танцы!

— Нет, дудки! Это неважно, равно правильно, зачем неважно. А во твоя Машина уверяет, личиной сие важно! И ваш покорнейший слуга начинаю ей верить! Ничего, Лео, весь пройдет, моя особа токмо до этих пор сколько-нибудь поплачу.

— Ну а сызнова что такое? плохо?

— Еще? Твоя автомобиль говорит: «Ты молодая». А ваш покорнейший слуга поуже отнюдь не молодая. Она целое лжет, сия Машина грусти!

— Почему а грусти?

Лина ранее одну крошку успокоилась.

— Я тебе скажу, на нежели твоя ошибка, Лео: твоя милость забыл базис — раным-ранехонько иначе перед смертью не надышишься по всем статьям придется находить выход изо положения с этой вычуры да опять двадцать пять стирать грязную посуду равным образом стелить постели. Конечно, нонче сидишь в дальнейшем внутри, заход длится малость отнюдь не целую вечность, равно атмосфера такого склада душистый, круглым счетом теплецо равно хорошо. И все, ась? желательно бы продлить, во самом деле длится да длится. А у себя будущее страны ждут обеда, равным образом у них оборваны пуговицы. И потом, нуте бросать честно: сколечко времени не возбраняется стремлять получи закат? И кому нужно, так чтобы вечерка продолжался целую вечность? И кому нужно вечное тепло? Кому нужен неисчерпаемый аромат? Ведь ко всему этому привыкаешь да сейчас просто-напросто перестаешь замечать. Закатом недурно глаз отвлечь не мог минуту, неужто две. А позднее охота чего-нибудь другого. Уж где-то устроен человек, Лео. Как твоя милость был способным оборона сие забыть?

— А ужели мы забыл?

— Мы вследствие чего да любим закат, что такое? дьявол иногда только лишь единовластно единовременно во день.

— Но сие жуть грустно, Лина.

— Нет, кабы бы возлюбленный длился бессменно равным образом впредь до смерти надоел бы нам, видишь сие было бы серьёзно грустно. Значит, твоя милость есть двум ошибки. Во-первых, задержал равно продлил то, что-то всякий раз проходит быстро. Во-вторых, принес сюда, на выше- двор, то, аюшки? тута составлять малограмотный может, равным образом до этого времени следственно наоборот, начинаешь думать: «Нет, Лина Ауфман, твоя милость в жизнь не отнюдь не поедешь путешествовать, невыгодный наверное тебе Парижа. И Рима тоже». Но тем малограмотный менее моя персона равным образом самочки сие знаю, к чему но ми напоминать? Лучше забыть, тащить свою лямку да далеко не ворчать.

Лео Ауфман прислонился для Машине, коньки у него подкашивались. И не без; удивлением отдернул обожженную руку,

— Как а сегодня быть, Лина? — спросил он.

— Вот контия сего ваш покорнейший слуга неграмотный знаю. Но всего все еще буква штука, целесообразно здесь, меня всё-таки эпоха короче тащить ко ней да Саула тоже, наравне прошлой ночью: знаем, аюшки? бестолково равным образом ни для чему, а до этого времени в одинаковой мере захочется восседать на этом ящике равным образом глазеть возьми далекие края, идеже нам никогда в жизни никак не бывать, равно какой есть разок наша сестра будем плакать, да такая семейка тебе совершенно никак не годится.

— Ничего отнюдь не понимаю, — сказал Лео Ауфман. — Как но сие мы эдак оплошал? Дай-ка автор этих строк самоуправно посмотрю, вы правы ли твоя милость говоришь. — Он уселся на Машину. — Ты далеко не уйдешь?

— Мы тебя подождем, — сказала Лина.

Он закрыл дверцу. Чуть помедлил во теплой тьме, следом нажал кнопку, откинулся взад равно сейчас косой был испытать удовольствие яркими красками да музыкой, однако после этого раздался крик:

— Пожар, папа! Машина горит!

Кто-то забарабанил во дверцу. Лео вскочил, ударился головой да упал, так тута дверца поддалась, равно сыновья вытащили его наружу. Позади нечто чуть слышно взорвалось. Вся хомут кинулась бежать. Лео Ауфман оглянулся равно ахнул,

— Саул! — выкрикнул он, задыхаясь. — Вызови пожарную команду!

Саул кинулся было со двора, а Лина схватила его следовать рукав.

— Подожди, — сказала она.

Из Машины вырвался шлепало пламени, раздался снова безраздельно слабый взрыв. Когда Машина разгорелась в духе следует, Лина Ауфман кивнула.

— Ну вот, Саул, в настоящее время допускается трубить во пожарную команду.


Все, соседи равным образом безвыгодный соседи, сбежались получи и распишись пожар. Были шелковица равно дедка Сполдинг, равно Дуглас, да Том, равным образом приблизительно совершенно население их квартала, равным образом серия стариков изо новый части города, почто ради оврагом, равно совершенно ребятишки с шести окрестных кварталов. А мелюзга Лео Ауфмана стояли впереди всех да адски гордились — вишь какое отличное полымя вырывается из-под крыши их гаража!

Дедушка Сполдинг пригляделся ко высокому — перед самое поднебесье — столбу дыма равным образом приглушенно спросил:

— Лео, сие она? Ваша Машина счастья?

— Счастья не так — не то несчастья — на этом моя персона когда-нибудь разберусь равным образом о ту пору отвечу вам, — сказал Лео.

Лина Ауфман стояла на темноте да смотрела, наравне бегают в соответствии с двору пожарники; в конечном счете стоянка от грохотом рухнул.

— Тебе далеко не на хрен протяжно во этом разбираться, Лео, — сказала она, — Просто оглянись вокруг. Подумай. Помолчи немного. А впоследствии приди да скажи мне. Я буду во доме, надлежит выставить книги наоборот для полки, возложить одежду навыворот во шкафы, обработать ужин. Мы да беспричинно запоздали не без; ужином, смотри, в духе темновато сверху улице. Пойдемте, дети, sos маме.


Когда пожарные да соседи ушли, Лео Ауфман остался вместе с дедушкой Сполдингом, Дугласом равным образом Томом; целое они задумчиво смотрели получай догорающие остатки гаража. Лео ткнул ногой во мокрую золу да как черепаха высказал то, аюшки? лежало получай душе:

— Первое, что-нибудь узнаешь на жизни, — сие аюшки? твоя милость дурак. Последнее, сколько узнаешь, — сие ась? твоя милость до сей времени оный но дурак. Многое передумал ваш покорнейший слуга следовать нераздельно токмо час. И сказал себе: так точно тем малограмотный менее твоя милость слепой, Лео Ауфман! Хотите увидать настоящую Машину счастья? Ее изобрели тысячи полет тому назад, равным образом возлюбленная всё-таки до настоящий поры работает: отнюдь не ввек одинаково хорошо, нет, так как ни говорите работает. И возлюбленная всегда времена здесь.

— А пожар… — начал было Дуглас.

— Да, конечно, пожар, гараж! Но Лина права, век обмозговывать надо сим незачем: то, сколько сгорело на гараже, отнюдь не имеет никакого связи ко счастью.

Он поднялся за ступеням крыльца равно поманил их после собой.

— Вот, — шепнул Лео Ауфман. — Посмотрите во окно. Тише, безотлагательно вам безвыездно увидите.

Дедушка Сполдинг, Дуглас равно Том боязливо заглянули во большое окно, выходившее получи улицу.

И там, на теплом свете лампы, они увидели то, сколько хотел им передать Лео Ауфман. В столовой вслед маленьким столиком Саул равным образом Маршалл играли на шахматы. верная жена накрывала питание для ужину. Ноэми вырезала изо бумаги платья про своих кукол. Рут рисовала акварелью. Джозеф пускал за рельсам живой паровоз. Дверь на кухню была открыта: там, во облаке пара, Лина Ауфман вынимала с духовки дымящуюся кастрюлю вместе с жарким. Все руки, по сию пору лица жили да двигались. Из-за стекол малость слышно доносились голоса. Кто-то серебристо распевал песню. Пахло свежим хлебом, равно очевидно было, аюшки? сие — самый всамделишный хлеб, некоторый не откладывая намажут настоящим маслом. Тут было все, что-нибудь надо, равно однако сие — живое, неподдельное.

Дедушка, Дуглас равным образом Том обернулись да поглядели возьми Лео Ауфмана, а оный неотрывно смотрел на окно, да фрез отблеск лампы лежал получи и распишись его лице.

— Ну конечно, — бормотал он. — Это оно самое равно есть.

Сперва вместе с тихой грустью, позже вместе с живым удовольствием да едва со спокойным одобрением симпатия следил, вроде движутся, цепляются корешок из-за друга, останавливаются да опять бойко да ровным счетом вертятся целое винтики равным образом колесики его домашнего очага.

— Машина счастья, — сказал он. — Машина счастья.

Через подождите его сейчас далеко не было по-под окном.

Дедушка, Дуглас равно Том видели, во вкусе некто захлопотал во доме — в таком случае поправит что-нибудь, так передвинет, ведь складку разгладит, ведь пылинку сдует — такого склада но деловитый винт большой, удивительной, безгранично тонкой, бессменно таинственной, безлетно движущейся машины.

А потом, безвыгодный переставая улыбаться, они спустились вместе с крыльца во прохладную летнюю ночь.


Два раза на годок вот патио выносили старшие хлопающие ковры равным образом расстилали их для лужайке, идеже они были решительно малограмотный для месту равным образом казались какими-то необитаемыми. Потом изо у себя выходили маманюшка равным образом бабушка, на руках они несли как бы как спинки красивых плетеных кресел, что-нибудь стоят на парке у павильона вместе с газированной водой. Каждому вручали таковский тирс от широкой плетеной верхушкой, равным образом однако — Дуглас, Том, бабушка, прабабушка равно мамулечка — становились во союз надо пыльными узорами старой Армении, определённо сборище ведьм равным образом домовых. Затем сообразно знаку прабабушки — через силу симпатия мигнет иначе говоря подожмет цедильня — безвыездно вскидывали цепы да принимались безо передышки примолачивать ковры.

— Вот тебе, вот, — приговаривала прабабушка. — Бейте блох, мальчики, безвыгодный жалейте да вшей!

— Ну сколько твоя милость такое говоришь! — осуждающе замечала ей бабушка.

Все смеялись. Вокруг бушевала пыльная буря, да гордая усмешка переходил во кашель.

Вихри корпии, струи песка, золотистые клочья трубочного табака взвивались на микроклимат равным образом трепетали, подбрасываемые постоянно новыми да новыми ударами. Останавливаясь, ради передохнуть, мальчики видели объедки своих башмаков равно башмаков взрослых, тысячу присест отпечатавшиеся сверху узорах ковра, — ориентальный конструкция в таком случае исчезал, так появлялся еще раз неразлучно со мерным прибоем ударов, что-то омывал его берега.

— Вот тута твой мужчина пролил кофе. — И повитуха ударила сообразно ковру.

— А на этом месте твоя милость пролила сметану, — И прабабушка выбила изо ковра значительный пилон пыли.

— Смотрите, здесь сполна начес вытоптан. Ах, ребята, ребята!

— А гляди чернила, прабабушка!

— Глупости! У меня чернила лиловые, а сие обыкновенные, синие. Хлоп!

— Посмотрите, какую дорожку протоптали, — сие изо прихожей на кухню. Ох ужак сия еда! Она даже если львов ведет бери водопой. Давайте-ка повернем его другим боком.

— А может, прямо запереть по сию пору двери да никого нет далеко не впускать?

— Или черт из ним разуваются сызнова на прихожей!

Хлоп, хлоп!

Наконец ковры развешаны для веревках. Том разглядывает завитушки — хитроумные петли да переплеты, цветы, какие-то загадочные фигуры, рисунок равно змеящиеся линии.

— Том, твоя милость который стоишь? Выбивай!

— Занятно как-никак смотреть всякие вещи, — говорит Том. Дуглас опасливо смотрит сверху него.

— Что твоя милость в дальнейшем увидел?

— Да круглый город, людей, дома, видишь равно отечественный хижина — Хлоп! — Наша улица! — Хлоп! — А пошел уйди отсюда то, черное, — овраг. — Хлоп! — Вот школа. — Хлоп! — А чисто буква чудная заковырка — ты. Дуг! — Хлоп! — Вот прабабушка, бабушка, мама… — Хлоп! — Сколько а планирование пролежал у нас таковой ковер?

— Пятнадцать.

— И аж пятнадцать планирование до нему топали! Даже видны отпечатки башмаков! — ахнул Том.

— Силен твоя милость болтать, парень, — сказала прабабушка.

— Тут видимое дело все, что такое? произошло у нас во доме вслед пятнадцать лет. — Хлоп! — Конечно, сие однако прошлое, так автор могу равно предстоящее увидать. Вот неотложно зажмурюсь, а попозже — р-раз! — будущее покажет нате сии подтеки равно разом увижу, идеже автор сих строк будущее будем грясти равно бегать.

Дуглас перестал трясти выбивалкой.

— А что-то снова твоя милость со временем видишь?

— Главным образом нитки, — вставила прабабушка. — Тут токмо равно осталась одна основа. Сразу видно, в духе его ткали.

— Верно, — загадочно сказал Том. — В эту сторону пряжа да на ту тоже. Я целое вижу. Черти рогатые. Грешники на аду. Хорошая дурная да плохая. Прогулки. Праздничные обеды. Земляничные пиры. — Он вместе с важным видом тыкал выбивалкой так на одно, в таком случае на другое район ковра.

— Да с твоей точки зрения выходит, в чем дело? автор этих строк держу после этого какой-то пансион, — сказала бабушка, все красная равным образом запыхавшаяся.

— Тут по сию пору видно, по малой мере да далеко не беда ясно. Дуг, твоя милость нагни голову вкривь равным образом зажмурь одинокий глаз, исключительно невыгодный совсем. Конечно, ночным делом приметно лучше, в некоторых случаях ковры во комнате, равно магнетрон горит, равным образом вообще. Тогда тени бывают самые разные, кривые да косые, светлые равно темные, равным образом видно, наравне пряжа разбегаются умереть и далеко не встать по сию пору стороны: пощупаешь ворс, погладишь, а дьявол в качестве кого лахудра какого-нибудь зверя. И пахнет в качестве кого пустыня, правда-правда. Жарой пахнет равно песком — наверно, эдак пахнет армокаменный гроб, идеже лежит мумия. Смотри, знаешь красненькое пятно? Это футляр Машина счастья!

— Просто кетчуп не без; какого-то сандвича, — сказала мама.

— Нет, Машина счастья, — возразил Дуглас, равно ему следственно грустно, что такое? да тутовник возлюбленная горит. Он в такой мере надеялся получай Лео Ауфмана, литоринх у него-то совершенно пойдет вроде надо, симпатия всех заставит улыбаться, равно первый попавшийся раз, если земля, повернувшись ото солнца, накренится ко черным безднам вселенной, махонький гироскоп, некоторый сидит у Дугласа в среднем внутри, способен обращать для солнцу. И смотри Лео Ауфман кое-что после прошляпил — да осталась всего лишь группа золы несомненно пепла.

Хлоп! Хлоп! Дуглас не без; силою ударил выбивалкой.

— Смотрите, во Зеленый лепиздрический автомобильчик! Мисс Ферн! Мисс Роберта! — сказал Том. — Би-ип! Би-ип!

Хлоп!

Все рассмеялись.

— А видишь твои контуры жизни, Дуг, они до этого времени во узлах. Слишком бог не обидел кислых яблок! И соленые огурцы предварительно сном!

— Которые? Где? — закричал Дуглас, всматриваясь на насечка ковра.

— Вот сия — помощью год, каста — от два, а каста — от три, четверка равно высшая отметка лет.

Хлоп! Проволочная выбивалка зашипела, пунктуально змея.

— А чисто каста — получи всю остальную жизнь, — сказал Том. Он ударил до ковру вместе с такого типа силой, который все пылеподавление пяти тысяч столетий рванулась с потрясенной ткани, сверху мгновенье замерла во воздухе, — равным образом на срок Дуглас стоял, зажмурясь, да старался примерно что-нибудь приметить на переплетающихся нитях да пестрых разводах ковра, мириады армянской пыли тишком обрушилась для него да на веки вечные погребла его получи и распишись глазах у всех родных…


Старая обращение Бентли равно самоё безвыгодный могла бы сказать, в духе всё-таки сие началось. Она нередко видела детей на бакалейной лавке — определённо мошки alias обезьянки, мелькали они внутри кочанов капусты равным образом связок бананов, да симпатия улыбалась им, равным образом они улыбались во ответ. Миссис Бентли видела, во вкусе они бегают зимою согласно снегу, оставляя получи и распишись нем следы, что вдыхают осенний дымина для улицах, а эпизодически цветут яблони — стряхивают со плеч облака душистых лепестков, же возлюбленная ввек их неграмотный боялась. Дом у нее на образцовом порядке, каждая безделица получи своем привычном месте, полы завсегда окончательно выметены, пищевые продукты скрупулезно заготовлена впрок, шляпные булавки воткнуты на подушечки, а ящики комода во спальне дополна набиты всякой всячиной, сколько накопилась ради долгие годы.

Миссис Бентли была дама бережливая. У нее хранились старые билеты, театральные программы, обрывки кружев, шарфики, железнодорожные пересадочные билеты — словом, постоянно приметы да свидетельства ее долгой жизни.

— У меня навал пластинок, — говорила она. — Вот Карузо: сие было во Нью-Йорке, на девятьсот шестнадцатом; ми между тем было шестьдесят, равным образом Иван был сызнова жив… А чисто Джун Мун — это, кажется, девятьсот двадцать четвертый год, Евгений всего лишь зачем умер…

Вот сие было, пожалуй, самым большим огорчением во ее жизни: то, почто возлюбленная чище общей сложности любила слушать, видать да ощущать, ей сэкономить отнюдь не удалось. Евгений остался вдали во лугах, некто лежит после этого на ящике, а комод основательно спрятан подо травами, а надо ним написано число… равно днесь ей нисколько с него никак не осталось, лишь только высочайший безропотный цилиндр, жезл согласен выходящий костюм, который висит на гардеробе. А однако остальное пожрала моль.

Но госпожа Бентли сохранила все, зачем могла. Пять полет назад, когда-когда возлюбленная переехала на текущий город, возлюбленная привезла не без; лицом огромные черные сундуки — там, пересыпанные шариками нафталина, лежали смятые платья во розовых цветочках да хрустальные вазочки ее детства. Покойный супружник владел всякого рода недвижимым имуществом на разных городах, да возлюбленная передвигалась изо одного города во другой, можно подумать пожелтевшая ото времени шахматная изображение с слоновой кости, продавая по сию пору подряд, на срок безграмотный очутилась здесь, во чужом, незнакомом городишке, окруженная своими сундуками равно темными уродливыми шкафами равным образом креслами, застывшими по мнению углам, будто бы искони вымершие звери на допотопном зоологическом саду.

Происшествие вместе с детьми приключилось на середине лета. Миссис Бентли вышла изо дому полить ручьем первозданный ркацители у себя в парадном крыльце да увидела, что-то получи лужайке сдержанно разлеглись двум девочки равным образом мальчик, — свежескошенная муравка покалывала их голые цыпки равно ноги, да сие им воочью нравилось.

Миссис Бентли добродушно улыбнулась во всех отношениях своим желтым морщинистым лицом, равно на эту повремени через угла появилась говенка не без; мороженым. Точно банда крошечных эльфов, возлюбленная вызванивала ледяные мелодии, острые равным образом колючие, равно как бряцание хрустальных бокалов на умелых руках, созывая да маня для себя всех вокруг. Дети словно по мановению волшебной палочки но сели равно до сей времени разом, можно подумать семечки ко солнцу, повернули головы на сторону тележки.

— Хотите мороженого? — спросила обращение Бентли равно окликнула: — Эй, сюда!

Тележка остановилась, звякнули монетки, да во руках у госпожа Бентли очутились бруски душистого льда. Дети не без; полным ртом поблагодарили ее да принялись вместе с любопытством рассматривать — с башмаков держи пуговицах перед седых волос.

— Дать вы немножко? — спросил мальчик.

— Нет, детка. Я поуже старая, да ми ни вот столько никак не жарко. Я, наверно, отнюдь не растаю ажно во самый темпераментный день, — засмеялась госпожа Бентли.

Со сладкими сосульками на руках мелкота поднялись для тенистое крылечко равно уселись рядышком сверху ступеньку.

— Меня зовут Элис, сие Джейн, а сие — Том Сполдинг.

— Очень приятно. А моя персона — госпожа Бентли. Когда-то меня звали Элен.

Дети во изумлении уставились получи нее.

— Вы отнюдь не верите, аюшки? меня звали Элен? — спросила госпожа Бентли.

— А моя особа безграмотный знал, аюшки? у старух иногда имя, — жмурясь ото солнца, ответил Том.

Миссис Бентли безжизненно засмеялась.

— Он хочет сказать, старух отнюдь не называют соответственно имени, — пояснила Джейн.

— Когда тебе хорэ столько лет, как много ми сейчас, дружок, тебя как и пустое место никак не способен расценивать Джейн. Стариков завсегда величают куда царственно — всего лишь «мистер» alias «миссис», никак не иначе. Люди помоложе безграмотный хотят титуловать старуху Элен. Это престижно аспидски легкомысленно.

— А как вас лет? — спросила Элис.

— Ну, автор этих строк помню пусть даже птеродактиля, — улыбнулась госпожа Бентли.

— Нет, правда, сколько?

— Семьдесят два.

Дети задумчиво пососали приманка ледяные лакомства.

— Да-а, стрела-змея сие бабушка что-то около старая, — сказал Том.

— А все же ваш покорнейший слуга чувствую себя круглым счетом же, в духе тогда, рано или поздно была на вашем возрасте, — сказала обращение Бентли.

— В нашем?

— Конечно. Когда-то автор этих строк была таковой но хорошенькой девчуркой, что ты, Джейн, да ты, Элис. Дети молчали.

— В нежели дело?

— Ни во чем.

Джейн поднялась возьми ноги.

— Как, статочное ли дело ваша милость уж уходите? Даже отнюдь не доели мороженое… Что-нибудь случилось?

— Мама всякий раз говорит, ась? обманывать нехорошо, — заметила Джейн.

— Конечно, нехорошо. Очень плохо, — подтвердила обращение Бентли.

— И слушать, когда-никогда врут, — как и нехорошо.

— Кто а тебе соврал, Джейн? Джейн взглянула получай госпожа Бентли да сконфуженно отвела глаза.

— Вы.

— Я? — Миссис Бентли засмеялась да приложила сморщенную руку для тощей груди. — Про что-нибудь же?

— Про себя. Что ваш брат были девочкой. Миссис Бентли выпрямилась да застыла.

— Но моя персона равным образом что правда была девочкой, подобный же, вроде ты, всего-навсего числа планирование назад.

— Пойдем, Элис. Том, пошли.

— Постойте, — сказала госпожа Бентли. — Вы что, безвыгодный верите мне?

— Не знаю, — сказала Джейн. — Нет, никак не верим.

— Но сие прямо смешно! Ведь следовательно же: совершенно в бывалошное время были молодыми!

— Только далеко не вы, — опустив глаза, малость слышно шепнула Джейн, словно бы ради себя. Ее палка с мороженого упала на лужицу ванили нате крыльце.

— Ну, конечно, ми было да восемь, равно девять, да десяток лет, этак же, как бы во всех отношениях вам.

Девочки хихикнули, но, спохватившись, немедленно умолкли.

Глаза обращение Бентли сверкнули.

— Ладно, безграмотный могу автор этих строк все утро дебатировать кроме толку из маленькими глупышами. Ясное дело, ми как и во время оно было червон лет, равно мы была такая но глупая.

Девочки засмеялись. Том стесненно поежился.

— Вы без затей шутите, — весь пока что смеясь, сказала Джейн. — По правде, вы вовек далеко не было десяти лет, да?

— Ступайте домой! — против всякого чаяния крикнула госпожа Бентли, ей отсюда следует терпежу нет по-под их взглядами. — Нечего тогда смеяться!

— И вам вконец далеко не зовут Элен?

— Разумеется, меня зовут Элен!

— До свиданья! — через улыбка крикнули девочки, убегая согласно лужайке; Том поплелся ради ними. — Спасибо из-за мороженое!

— Я равно на классы играла! — крикнула им вдогонку обращение Бентли, хотя их поуже невыгодный было.


Весь воскресенье за сего госпожа Бентли раздраженно громыхала чайниками равно кастрюлями, вместе с шумом готовила частный скупой сисситий равным образом ведь равным образом мастерство подходила ко двери во надежде задержать сих дерзких дьяволят — литоринх наверно они бродят где-нибудь в трех шагах да смеются. Впрочем… разве возлюбленная да увидит их снова, ась? им сказать? Да равно от кой стати они занимают ее мысли?

— Подумать только, — сказала госпожа Бентли, обращаясь ко изящной фарфоровой чашечке, расписанной букетиками роз. — В жизни покамест ни один человек невыгодный сомневался, что-то да ваш покорнейший слуга в бывалошное время была девочкой. Это бестолково равно жестоко. Я ни на грош далеко не горюю, что-то мы ранее старая… почти что отнюдь не горюю. Но забрать у меня юность — неужто ужак полноте!

Ей казалось — детвора бегут вон почти дуплистыми деревьями, унося на холодных пальцах ее юность, незримую в духе воздух.

После ужина госпожа Бентли, хозяйка безвыгодный предвидя зачем, со бессмысленным упорством наблюдала, в духе ее руки, согласно правилам дружка призрачных перчаток держи спиритическом сеансе, собирают на опрысканный назализованный кашне некие необходимые предметы. Потом возлюбленная вышла для крылечко равно простояла там, далеко не шевелясь, добрых полчаса.

Наконец, внезапно, определённо спугнутые ночные птицы, мимо пронеслись дети, же окрик госпожа Бентли остановил их получай лету:

— Что, госпожа Бентли?

— Поднимитесь ко ми сверху крыльцо, — приказала она. Девочки повиновались, вдогонку поднялся равно Том.

— Что, госпожа Бентли?

Они истово нажимали нате речь «миссис», вроде как бы сие равно было ее сегодняшний день имя.

— Я хочу представить вас ряд ахти дорогих ми вещей.

Миссис Бентли развернула благоухающий узелок равно поначалу заглянула во него сама, правильно ожидала выкопать со временем вещь удивительное равно чтобы себя. Потом вынула маленькую круглую гребенку, сверху ней поблескивали фальшивые бриллиантики.

— Я носила ее во волосах, от случая к случаю ми было девять лет, — объяснила она.

Джейн повертела гребенку на руке.

— Очень мило.

— Покажи-ка! — закричала Элис.

— А видишь крохотное колечко, моя персона носила его, в отдельных случаях ми было восемь лет, — продолжала обращение Бентли. — Видите, сейчас оно малограмотный лезет ми получай палец. Если взглянуть бери свет, видна Пизанская башня, кажется, аюшки? симпатия вопрос дней упадет.

— Ну покажи мне, Джейн!

Девочки передавали перстенек союзник другу, равно едва оно очутилось получи пальце у Джейн.

— Смотрите, оно ми наравне раз! — воскликнула она.

— А ми — гребенка! — изумилась Элис.

Миссис Бентли вынула с платка ряд камешков.

— Вот, — сказала она. — Я на них играла, если была маленькая.

Она подбросила камешки, равным образом они упали держи крылечко причудливым созвездием.

— А сегодня взгляните. — И старушечка победоносно подняла начинай подъем раскрашенную фотографию, родной перворазрядный козырь. Фотография изображала госпожа Бентли семи планирование ото роду, на желтом, пышном, во вкусе бабочка, платье, из золотистыми кудрями, синими-пресиними глазами да пухлым ротиком херувима.

— Что сие после девочка? — спросила Джейн.

— Это я!

Элис равно Джейн впились глазами во фотографию.

— Ни капельки безвыгодный похоже, — без труда сказала Джейн. — Кто хочешь может прибарахлиться себя такую карточку.

Они подняли головы равно долготно вглядывались во морщинистое лицо.

— А у вам лакомиться покамест карточки, обращение Бентли? — спросила Элис. — Какие-нибудь попозже? Когда вас было пятнадцать лет, равно двадцать, равным образом сорок, равным образом пятьдесят?

И девочки победоносно захихикали.

— Я совсем неграмотный обязана ни аза вы показывать, — сказала обращение Бентли.

— А пишущий сии строки совсем невыгодный обязаны вас верить, — возразила Джейн.

— Но чай каста карточка доказывает, почто равным образом пишущий эти строки была девочкой!

— На ней какая-то другая девочка, чаятельно нас. Вы ее у кого-нибудь взяли.

— Я равным образом замужем была!

— А идеже а мистер Бентли?

— Он издревле умер. Если бы спирт был без дальних слов здесь, симпатия бы рассказал вам, какая пишущий эти строки была молоденькая да хорошенькая во двадцать двум года.

— Но его после этого нету, равно околесица дьявол малограмотный может рассказать, равно шиш сие малограмотный доказывает.

— У меня принимать брачное свидетельство.

— А может, ваша милость его в свой черед у кого-нибудь взяли. Нет, ваш брат найдите такого человека, чтоб сказал, который видел вы в лучшем случае планирование обратно равно вы было десятеро лет, — вишь в то время моя особа поверю, аюшки? вам во самом деле были молодая. — И Джейн хоть зажмурилась, уверенная на своей правоте.

— Тысячи людей видели меня во так время, хотя они еще умерли, дурочка, не в таком случае — не то больны, alias живут на других городах. А на вашем городе пишущий эти строки безграмотный знаю ни души, автор тогда совершенно без году неделю туточки поселилась, да шишка на ровном месте в этом месте безвыгодный видел меня молодой.

— Ага, то-то! — И Джейн подмигнула Тому равным образом Элис. — Никто никак не видел!

— Да заяц же! — Миссис Бентли схватила девочку вслед за руку. — Таким вещам верят вне всяких доказательств. Когда-нибудь вас будете такие но старые, на правах я. И вы как и люд невыгодный станут верить. Они скажут: «Нет, сии старые вороны отродясь далеко не были ласточками, сии совы отнюдь не могли фигурировать иволгами, сии попугаи отнюдь не были певчими дроздами». Да, да, придет дата — равным образом вас станете такими же, равно как я!

— Ну нет, — ответили девочки. — Ведь хотя сего безвыгодный может быть? — спрашивали они дружок друга.

— Вот увидите, — сказала обращение Бентли. А оборона себя думала: господи боже, будущее страны снедать дети, а старухи лакомиться старухи, да в кругу ними пропасть. Они никак не могут вообразить себе, во вкусе меняется человек, когда безграмотный видели сего собственными глазами.

— Вот ты, — обратилась симпатия для Джейн, — статочное ли дело твоя милость безвыгодный замечала, аюшки? твоя мамуся из годами меняется?

— Нет, — ответила Джейн. — Она вечно была такая, по образу теперь.

И сие правда. Когда живешь всегда момент возле из людьми, они далеко не меняются ни нате йоту. Вы изумляетесь происшедшим на них переменам, лишь ежели расстаетесь надолго, держи годы. И госпожа Бентли глядишь показалось, что-то симпатия аж семьдесят двоечка лета мчалась во грохочущем черном поезде, равным образом чисто напоследках колонна остановился у вокзала да до этого времени кричат:

«Ты ли это, Элен Бентли?!»

— Теперь мы, пожалуй, пойдем домой, — сказала Джейн. — Спасибо следовать колечко, оно ми на самый раз.

— Спасибо вслед за гребенку, симпатия бог красивая.

— Спасибо ради карточку пирушка девочки.

— Погодите! — закричала обращение Бентли им следом (они сейчас сбегали соответственно ступенькам). — Отдайте! Это целое мое!

— Не надо, — попросил Том, догоняя девочек. — Отдайте.

— Нет, симпатия всё-таки сие украла. Это однако имущество какой-то девочки, а симпатия их несложно украла. Спасибо! — вновь крата крикнула Элис.

Миссис Бентли кричала, звала, так они исчезли, по правилам мотыльки на ночи.

— Простите, — сказал Том. Он опять-таки стоял возьми лужайке равным образом глядел держи обращение Бентли. Потом да дьявол ушел.

«Они унесли мое колечко, равно мою гребенку, да фотографию, — думала обращение Бентли; симпатия стояла нате крыльце да все дрожала. — И синь порох никак не осталось, совершенно ничего! Ведь сие была порция моей жизни!»

Ночью, горизонтально посреди своих сундуков да безделушек, симпатия долгие брегет никак не смыкала глаз. Она обводила взглядом тщательно сложенные во стопки лоскуты, проделка равным образом страусовые перья да говорила вслух:

— Да полно, мое ли весь это?

Может быть, прямо-таки старочка пытается покляться себя, ась? равно у нее было прошлое? В конце концов, который минуло, того хлеще пропал да в жизни не безвыгодный будет. Человек живет сегодня. Может, симпатия равно была бог знает когда девочкой, так в настоящее время сие еще всё-таки равно. Детство миновало, да его хлеще малограмотный вернуть.

В комнату дохнул ночной ветер. Белая полог трепетала сверху темной трости, ась? стояла у стены возле со всякой всячиной, копившейся долгие годы. Порыв ветра качнул трость, да возлюбленная со негромким стуком упала напрямик на недостаток лунного света нате полу. Сверкнул сладкий набалдашник. Это была парадная жезл ее покойного мужа. Казалось, некто указывает ею теперь нате госпожа Бентли, вроде сие бывало, в отдельных случаях они — аспидски редко! — ссорились равным образом некто увещевал ее своим мягким, печальным равно рассудительным голосом.

— Дети правы, — сказал бы симпатия ей. — Они у тебя нуль никак не украли, дорогая. Все сие поуже безграмотный принадлежит тебе. Оно принадлежало той, противоположный тебе, равно сие было таково давно.

Господи, подумала обращение Бентли. И тут, можно подумать зашипел листель старинного фонографа подина металлический иголкой, симпатия определенно услышала личный беседа вместе с мужем. Мистер Бентли, таковский подтянутый, ажно одну крошку чопорный, вместе с розовой гвоздикой держи безукоризненном лацкане, говорил ей:

— Дорогая, твоя милость ни за что безвыгодный можешь понять, зачем минута безвыгодный игра стоит свеч бери месте. Ты вечно хочешь удерживаться такой, что за была прежде, а сие невозможно: тем отнюдь не менее нынче твоя милость ранее безграмотный та. Ну на хрен твоя милость бережешь сии старые билеты равным образом театральные программы? Ты далее будешь лишь огорчаться, глядючи для них. Выкинь-ка их кризис миновал вон.

Но симпатия непослушно хранила весь билеты равным образом программы.

— Это неграмотный поможет, — говорил мистер Бентли, попивая личный чай. — Как бы твоя милость ни старалась держаться прежней, твоя милость постоянно равняется будешь всего только такой, какая твоя милость сейчас, сегодня. Время гипнотизирует людей. В девять парение человеку кажется, ась? ему век было девять равным образом спокон века что-то около равно короче девять. В тридцатник некто уверен, аюшки? всю долгоденствие оставался для этой прекрасной грани зрелости. А в некоторых случаях ему minette семьдесят — ему вечно равным образом невозвратимо семьдесят. Человек живет во настоящем, бай ведь молодое сегодняшнее не ведь — не то вчерашний день настоящее; только иного некто в жизни не далеко не увидит равным образом безграмотный узнает.

Это был единовластно с немногих да аспидски дружеских споров на их мирной семейной жизни. Иван ввек никак не одобрял ее склонности навалить памятки касательно прошлом.

— Будь тем, который твоя милость есть, поставь чертогон получай том, нежели твоя милость была, — говорил он. — Старые билеты — обман. Беречь всякое старый хлам — только лишь терзаться обмануть себя.

Был бы спирт жив сегодня, который бы некто сказал?

— Ты бережешь коконы, изо которых сейчас вылетела бабочка, — сказал бы он. — Старые корсеты, во которые твоя милость уж отродясь никак не влезешь. Зачем но их беречь? Доказать, ась? твоя милость была как-то молода, невозможно. Фотографии? Нет, они лгут. Ведь твоя милость поуже никак не та, что такое? в фотографиях.

— А письменные сведения почти присягой?

— Нет, дорогая, фактически твоя милость никак не число, малограмотный чернила, далеко не бумага. Ты — невыгодный сии сундуки не без; тряпьем равным образом пылью. Ты — всего та, который тогда сейчас, сегодня, сегодняшняя ты.

Миссис Бентли кивнула. Ей из чего можно заключить отпустило дышать.

— Да, аз многогрешный понимаю… Понимаю.

Трость со золотым набалдашником поблескивала во лунных бликах получи ковре.

— Утром пишущий эти строки со по всем статьям сим покончу, — сказала обращение Бентли, обращаясь ко трости. — Отныне моя персона буду только лишь тем, в чем дело? автор принимать сегодня. Да, решено, приблизительно да будет.

И симпатия уснула.


Утро настало зеленое, солнечное, во дверца поуже разборчиво стучались обе девочки.

— У вам принимать покамест что-нибудь про нас, обращение Бентли? Еще какие-нибудь принадлежности праздник девочки?

Миссис Бентли повела их с прихожей на библиотеку.

— Возьми вишь это. — И возлюбленная протянула Джейн платье, во котором когда-то, на пятнадцать лет, играла донька мандарина. — И это, да вишь это. — Она отдала смена равно увеличительное стекло. — Берите все, что-нибудь хотите, — говорила госпожа Бентли. — Книги, коньки, куклы, все… Все сие ваше.

— Наше?!

— Только ваше. И во что: сос ми на одном деле, мы собираюсь приобрести сверху заднем дворе большенный костер. Нужно удалить целое изо сундуков равным образом расточить произвольный хлам, положим его забирает старьевщик. Все сие сделано отнюдь не мое. Ничего грешно поберечь навеки.

— Мы поможем, — сказали девочки.

Миссис Бентли повела их получай черный двор. Она захватила коробку спичек, девочки несли за охапке всякой всячины.

И впоследствии постоянно сезон обе девочки равно Том почасту сидели на ожидании получи ступеньках крыльца госпожа Бентли, в духе перо держи жердочке. А когда-никогда слышались серебряные колокольчики мороженщика, дверка отворялась равно с на флэту выплывала обращение Бентли, погрузив руку во кошелек со серебряной застежкой, равно аж получас они оставались в крыльце вместе, бабка равным образом дети, равным образом смеялись, равным образом сало таял, равно таяли шоколадные сосульки изумительный рту. Теперь напоследках они стали добрыми друзьями.

— Сколько вы лет, госпожа Бентли?

— Семьдесят два.

— А какое количество вас было полтинник полет назад?

— Семьдесят два.

— И вам отроду безвыгодный были новобрачная да ни в жизнь неграмотный носили лент равным образом видишь таких платьев?

— Никогда.

— А в качестве кого вам зовут?

— Миссис Бентли.

— И вам всю дни прожили на этом доме?

— Всю жизнь.

— И отроду невыгодный были хорошенькой?

— Никогда.

— Никогда-никогда после тысячу миллионов лет? В душной тишине летнего полудня девочки испытывающе склонялись ко старой женщине да ждали ответа.

— Никогда, — отвечала обращение Бентли. — Никогда-никогда ради тысячу миллионов лет.


— Ты приготовил блокнот, Дуг?

— Конечно! — И Дуглас путем полизал карандаш.

— Что у тебя со временем уж записано?

— Все обряды.

— Четвертое июля, равно на правах делают солнечный напиток с одуванчиков, равно сызнова всякая чепуха, может статься того, вроде в веранду вешают качели, да?

— Вот туточки сказано, рано или поздно мы на сие летига коренной в один из дней ел эскимо — первого июня тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

— Какое но сие лето, сие сызнова весна.

— Все равно, сие было на начальный раз, вследствие чего автор этих строк равно записал. Купил новые теннисные туфли — двадцать пятого июня. В центральный однова ходил босичком объединение траве — двадцать шестого июня. Бим-бом, бири-бом — побежали босиком! А для тебя который записать, Том? Еще что-нибудь «в стержневой раз»? Какой-нибудь мозги набекрень обряд, может, для каникулы, почитай того, почто ловили крабов во ручье не в таком случае — не то поймали водяного паука-скорохода?

— Еще пустое место возьми свете неграмотный поймал водяного скорохода. Знаешь твоя милость такого человека, каковой его поймал? Ну-ка, подумай!

— Думаю.

— И что?

— Правильно. Никто невыгодный поймал. И никак не поймает, наверно. Они олигодон куда быстрые.

— Да безвыгодный на томик дело. Их попросту безграмотный бывает, — сказал Том. Еще чуточку подумал равно непоколебимо кивнул головой. — Вот поэтому да оно, их без затей недостает получи свете равным образом никогда в жизни безвыгодный было. А запиши смотри что…

Он наклонился равным образом пошептал брату сверху ухо.

Дуглас до этого времени записал.

Потом они тот и другой сие перечитали.

— Чтоб ми провалиться! — воскликнул Дуглас. — А моя особа да отнюдь не додумался! Вот сие да! Ясно, что апельсин: старшее поколение отродясь невыгодный были детьми.

— А правда, сие а именно грустно? — задумчиво сказал Том. — И олигодон тогда вничью далеко не поможешь.


— Похоже, во городе полнешенько машин, — сказал для бегу Дуглас. — У мистера Ауфмана — Машина счастья, у обращение Ферн равно девушка Роберты — Зеленая машина. А у тебя что, Чарли?

— Машина времени, — пропыхтел Чарли Вудмен да обогнал Дугласа. — Вот честное-пречестное.

— И получи ней позволяется хлобыстнуть на прошедшее равно во будущее? — спросил Евгений Хаф, несомненно обходя их обоих.

— Только во прошлое, возбраняется а до сей времени сразу. Стоп, приехали.

Чарли Вудмен остановился у обитаемый изгороди. Дуглас всмотрелся во бородатый дом.

— Да все же шелковица живет полковник Фрилей! Ну ужак нет, тута безграмотный хорош никаких машин. Он, во-первых, дрянной никак не изобретатель, а потом, коли бы дьявол равно изобрел, так точно отнюдь не что-нибудь, а Машину времени, наша сестра бы давным-давно насчет сие узнали.

Чарли да Иван получай цыпочках поднялись по части ступенькам крыльца. Дуглас только лишь свысока фыркнул равным образом покачал головой, а не без; места отнюдь не двинулся.

— Ну равно безвыгодный ходи, единожды твоя милость таковский непримиримый осел, — сказал Чарли. — Правильно, полковник Фрилей безграмотный изобрел Машину времени, а токмо дьявол в свою очередь ее хозяин, да симпатия постоянно здесь. Мы прямо дураки, что такое? заранее ее неграмотный разглядели. Будь здоров, Дуглас Сполдинг, оставайся тут, тебе но хуже.

Чарли взял Джона перед руку, правильно вел даму, открыл затянутую сеткой плита веранды да вошел. Дверь никак не хлопнула.

Дуглас придержал ее равно молчаливо последовал ради друзьями.

Чарли прошел чрез всю веранду, постучал равным образом отворил дверка во дом. Все трое, вытянув шеи, заглянули чрез длинную темную переднюю во комнату, идеже планета был зеленоватый, бесцветный равно какой-то водянистый, определённо на подводной пещере.

— Полковник Фрилей! Молчание.

— Он никак не очень-то недурно слышит, — шепнул Чарли. — Он говорил: «Прямо входи да покричи погромче». Полковник!

Ничего. Только откуда-то сверху, крутясь, сыпалась пылинка равно оседала для деятельный лестнице. Потом изо пирушка подводной комнаты-пещеры донесся балдежный шорох.

Мальчики разборчиво прошли помощью прихожую да заглянули во комнату — немного погодя всего равным образом было почто старичишка ну да кресло. И чем-то они походили дружок возьми друга — обана такие тощие равным образом костлявые, что, кажется, мгновенно видны постоянно суставы да сочленения, видно, идеже прикрепляются мышцы равным образом сухожилия, а идеже планки да шарниры. А уже во комнате были нелюбезный досчатый пол, голые стены равным образом предел равным образом ужас бездна тишины.

— Он решительно вроде мертвый, — прошептал Дуглас.

— Нет, сие некто придумывает, пупок развяжется бы до этих пор хрястнуть попутешествовать, — глухо равно беда величественно сказал Чарли. — Полковник!

Водан с двух темных предметов на комнате шевельнулся — сие да был полковник; дьявол подслеповато поморгал, вгляделся равно расплылся во широчайшей беззубой улыбке.

— Чарли!

— Полковник, сие Дуглас равно Джон, они пришли, чтобы…

— Рад вам, ребята. Садитесь, садитесь. Мальчики западло уселись получай пол.

— Но идеже же… — начал было Дуглас. Чарли как на пожар ткнул его локтем во бок.

— Ты по части чем? — спросил полковник Фрилей.

— Он хотел сказать, идеже а толк, даже если я самочки будем говорить. — Чарли тайком подмигнул Дугласу, попозже улыбнулся полковнику. — Нам решительно нет смысла сказать, полковник. Лучше ваша милость расскажите нам что-нибудь.

— Берегись, Чарли. Мы, старики, всего только да ждем случая поговорить. Только попроси — равно пойдем трещать, лже- археологический заржавевший лифт: закряхтел безусловно равным образом пополз к верховью не без; этажа нате этаж.

— Чин Линсу, — чисто случайно сказал Чарли.

— Как? — переспросил полковник.

— Бостон, — подсказал Чарли. — Девятьсот десятый год.

— Бостон, девятьсот десятый… — Полковник нахмурился. — Ну да, конечно, Чин Линсу!

— Да, сэр, полковник Фрилей.

— Дайте-ка ми вспомнить… — Старик туманно забормотал, бас его что уносился вдаль, по-над безмятежными водами тихого озера… — Дайте-ка ми вспомнить…

Мальчики ждали.

Полковник по-деловому вздохнул, до сей времени помедлил…

— Первое октября десятого года, спокойный наплевательский осенний вечер, искусство театра театр на Бостоне… Да, где-то оно да было. Народу — битком, равно безвыездно ждут. Оркестр, трубы, занавес! Чин Линсу, гигантский ориентальный чаровник равным образом чародей! Вот он, бери сцене. А вишь я, на середине первого ряда. Он кричит: «Фокус от пулей! Кто хочет попробовать?» Мой припольщик встает равным образом ну ась? ж для сцене. «Осмотрите ружье, — говорит Чин Линсу. — Теперь пометьте пулю. Вот так. Теперь стреляйте меченой без оглядки с сего самого ружья стоймя ми на лицо, а аз многогрешный буду торчать получи и распишись другом конце сцены равным образом поймаю пулю зубами!»

Полковник Фрилей перевел направление равным образом умолк.

Дуглас глядел сверху него умереть и малограмотный встать целое глаза, пораженный равным образом зачарованный. Иван Хаф равно Чарли ничуть оцепенели. Старик сызнова заговорил, дьявол сидел неподвижно, верно каменный, лишь только цедилка шевелились.

— «Готовься, целься, пли!» — кричит Чин Линсу. Трах! Гремит ружье. Трах! Чин Линсу вскрикивает, шатается, падает, рожа залито кровью. Шум, гам, бездна кромешный, всегда вскакивают получай ноги. Что-то отвратительно со ружьем. Кто-то говорит: «Мертв». И верно. Мертв. Ужасно, ужасно… Никогда безвыгодный забуду… Лицо безошибочно алая маска, занавес бойко опускается, слабый пол плачут… Девятьсот десятый год… Бостон… Театр варьете… Бедняга… Бедняга…

Полковник Фрилей медлительно открывает глаза.

— Бог твоя милость мой, полковник, — говорит Чарли. — Вот быстро здорово живешь беспричинно здорово. А в настоящее время здорово бы оборона Поуни Билла.

— Про Поуни Билла?

— Вы между тем до настоящий поры были на прериях, давно, на восемьсот семьдесят пятом…

— Поуни Билл… — Полковник с закрытыми глазами двигался закачаешься тьме. — Тысяча восемьсот семьдесят пятый… Да, наша сестра вместе с Поуни Биллом ждем получи и распишись пригорке, на самом злоба прерии… «Шш-ш, — говорит Поуни Билл. — Слушай!» Прерия — как бы огромная сцена, всё-таки готово, время водворяться грозе. Раскат грома. Сначала глухой. Еще раскат. На оный в один из дней ближе, громче. И закачаешься всю ширь прерии, сколько полно глаз, надвигается зловещая бурая туча, полная черных молний, — стелется низко-низко, миль полсотенная во ширину, миль полста на длину, легуа во высоту равным образом только в инч через земли. А пишущий эти строки стою бери пригорке равным образом кричу: «Господи, помилуй!» Земля бьется, согласно правилам обезумевшее сердце, ребятки, аккуратно сердце, охваченное ужасом. Я трясусь во вкусе осиный лист. Земля дрожит. Трах-тарарах, грохочет гром. Так равно громыхает. Ох, на правах симпатия гремела, буква гроза, равно совершенно надвигалась, наступала да цельный подлунная закрыла буква туча. «Это они!» — кричит Поуни Билл. И полк буква была никак не туча, а песок! Не пар, отнюдь не дождь, нет, а песок, его взмело со всей прерии, от высохшей жухлой травы, дьявол был в духе мучение самого тонкого помола, наравне цветочная пыльца, да этак да сверкал возьми солнце, благодаря чего что-нибудь пока что да феб появилось на небе. Я сызнова в духе закричу… Отчего? Да оттого, что такое? эту пылеобразование будто бы адское пыл пронизало, как занавес отдернули сверху свету — да здесь моя особа их увидал, истинный бог вам, увидал своими глазами! То было великое отряд древних прерий — бизоны равным образом буйволы!

Полковник умолк; когда-никогда спокойствие стала невыносимой, некто продолжал:

— Головы — по правилам кулаки великана-негра, туловища — по образу паровозы. Будто получи западе выстрелили двадцать, пятьдесят, двести тысяч пушек, равно снаряды сбились от пути равно мчатся, рассыпая огненные искры, шары у них на правах горящие угли, равным образом во без дальних слов они не без; грохотом канут на пустоту…

Пыль взметнулась для небу, смотрю — развеваются гривы, проносятся горбатые спины — все море, черные косматые волны вздымаются да опадают… «Стреляй! — кричит Поуни Билл. — Стреляй!» А аз многогрешный стою равно думаю — мы ж неотложно что божья кара… равным образом гляжу, а мимо бешеным ручьем мчится яростная силища, в точности север промежду дня, верно нескончаемая похоронная процессия, черная да сверкающая, горестная равно невозвратимая, а нешто дозволяется гвоздить на похоронную процессию, во вкусе ваша милость скажете, ребята? Разве сие можно? В оный период автор этих строк хотел всего-навсего одного — воеже персть по новой скрыл ото меня сии черные, грозные силуэты судьбы, что они сталкиваются да бьются побратим что касается друга во диком смятении. И представьте, ребята, порошок равно быль осела равно скрыла миллиончик копыт, которые подняли поголовно нынешний гром, ветер да бурю. Поуни Билл, выругался ага в качестве кого стукнет меня согласно руке! Но мы был рад, что-нибудь безграмотный тронул эту тучу либо — либо силу, которая скрывалась во ней, ни единой крупинкой свинца. Так бы всегда да стоял равным образом смотрел, что само сезон получается мимо сверху громадных колесах, подина покровом бури, в чем дело? подняли бизоны, равным образом уносится вообще из ними на вечность.

Час, три, полдюжины часов прошло, все еще циклон безвыгодный унеслась ради окоем для людям, неграмотный таким добрым, вроде я. Поуни Билл бог знает куда исчез, аз многогрешный остался один, моя персона совершенно оглох да можно подумать окаменел. Потом пошел, сто миль в зюйд шел до самого ближайшего города, да никак не слышал человеческих голосов, равно радехонек был, в чем дело? отнюдь не слышу. Хотелось, чтоб на ушах до этих пор звучал текущий гром. Я равно не долго думая его слышу, особенно летом, вона на такие дни, как бы нынче, рано или поздно по-над озером стеной есть смысл дождь… устрашающий, ни получи и распишись сколько безвыгодный сходный грохот… Вот бы равным образом вас когда-нибудь его услыхать…

В полумраке большущий носопырка полковника Фрилея незначительно просвечивал, можно представить пшеничная водка фарфоровая чашка, на которую налили бог слабого равно хоть сколько-нибудь теплого апельсинового чая.

— Он заснул? — спросил под конец Дуглас.

— Нет, — ответил Чарли. — Просто перезаряжает близкие батареи.

Полковник дышал нередко равно неглубоко, равно как как бы запыхался с долгого бега. Потом дьявол открыл глаза.

— Да, сэр? — экзальтированно сказал Чарли.

— Здравствуй, Чарли! — И полковник озадаченно улыбнулся остальным ребятам.

— Это Дуглас, а вона сие — Джон, — сказал Чарли.

— Рад познакомиться, мальчики. Мальчики поздоровались.

— Но идеже же… — начал в который раз Дуглас.

— Ох равным образом идол но ты! — Чарли ткнул Дугласа на бок, затем повернулся ко полковнику: — Вы говорили, сэр…

— Я несколько говорил? — пробормотал старик.

— Про войну Севера равным образом Юга, — на полутонах подсказал Иван Хаф. — Он ее помнит?

— Помню ли пишущий эти строки гражданскую войну? — встрепенулся полковник. — Ну до сего поры бы! — Голос его задрожал, равно дьявол заново закрыл глаза. — Все, совершенно помню, чисто только… получи чьей но стороне пишущий эти строки сражался?

— А какого цвета у вам был мундир?.. — спросил Чарли.

— Цвета начинают путаться, — прошептал полковник. — Они тускнеют. Я вижу рядом солдат, однако еще давным-давно отнюдь не помню, какие сверху них шинели равно кепи — серые alias синие. Я родился на штате Иллинойс, учился на Вирджинии, женился на Нью-Йорке, изба построил на Теннесси, а теперь, около закрытие жизни, бессмертие богу, вторично здесь, во Гринтауне. Теперь вас понимаете, благодаря этому у меня всегда цвета перепутались?

— Но тем никак не менее ваш брат помните, за какую сторону гор дрались? — Чарли говорил совершенно тихо. — Солнце вставало по правую руку ото вам не так — не то слева? Вы шли ко Канаде либо ко Мексике?

— Иногда солнопек почитай бы вставало со стороны моей здоровой руки, правой, а временами — за левого плеча. И шли автор сих строк в таком случае туда, в таком случае сюда. Тому сегодня полоз планирование семьдесят. За подобный долгосрочный пора не требуется удивляться да позабыть, от какой-никакой стороны всходило солнце.

— Ну а победы ваш брат какие-нибудь помните? Выиграли а ваш брат взять какое-нибудь сражение?

— Нет, далеко не припомню, — словно бы откуда-то издалека прозвучал визг старого полковника. — Никто в жизнь не ни аза далеко не выигрывает. В войне суммарно малограмотный выигрывают, Чарли. Все всего да делают, аюшки? проигрывают, равно который проиграет последним, просит мира. Я помню едва вечные проигрыши, крах равным образом горечь, а славно было всего одно — от случая к случаю постоянно кончилось. Вот ликвидация — это, допускается сказать, выигрыш, Чарльз, хотя после этого контия орудия ни рядом чем. Хотя вы-то, конечно, малограмотный ради такие победы хотели услыхать, правда?

— Антайтем, — сказал Евгений Хаф. — Спроси его насчет Антайтем.

— Я затем был.

У мальчиков заблестели глаза.

— Булл Ран, спроси его для Булл Ран…

— Я с годами был, — адски неслышно сказал полковник.

— А наравне относительно Шайло?

— Я всю живот его вспоминаю равным образом говорю себе: стыдное место равно срам, что-нибудь такое красивое обозначение сохранилось токмо во старой военной хронике.

— Ну, значит, насчет Шайло. А бастион Самтер?

— Я видел после этого первые клубы порохового дыма, — мечтательно сказал полковник. — Многое приходит получай память, бог многое… Помню песни: «На Потомаке днесь тихо, солдаты умиротворенно спят; подо осеннею луною палатки их блестят…» Помню, помню равным образом дальше: «На Потомаке в эту пору тихо, только плещет волна; часовым убитым никак не возничь от сна…» А нет-нет да и они капитулировали, мистер Линкольн вышел для хоры Белого под своей смоковницей равно попросил банда игрануть «Будьте получай страже…» А далее одна дама изо Бостона а именно ночной порой сочинила песню, которая короче населять тысячу лет:

«Видели пишущий сии строки собственными глазами — бог отец отечественный нисходит из неба; спирт попирает лозы, идеже зреют гроздья гнева…» По ночам я, сам по себе малограмотный знаю отчего, начинаю ширять губами равным образом пою относительно себя:

«Слава вам, слава, воины Дикси! Стойте в страже родных побережий…» равным образом «Когда герои наши вместе с победой возвратятся, их увенчают лавры, их встретит электрометеор оваций…» Сколько песен! Их пели обе стороны, ночной буран относил их ведь получи и распишись юг, в таком случае для север… «Мы идем, родимый наш, Авраам, триста тысяч воинов идут», «Станем лагерем, ребята, разобьем палатки…», «Ура, ура, несем свободы знамя…»

Голос старого вояки ступень за ступенью затих.

Мальчики целую вечность далеко не шевелились. Потом Чарли повернулся для Дугласу равно спросил:

— Ну что, ага тож нет?

Дуглас пара раза шумно вздохнул да ответил:

— Конечно, да. Полковник открыл глаза.

— Что — да? — спросил он.

— Конечно, вам — Машина времени, — пробормотал Дуглас.

Полковник целый век смотрел бери мальчиков. Потом спросил едва со страхом:

— Так смотри в духе ваша милость меня называете?

— Да, так, сэр.

— Да, сэр.

Полковник неторопливо откинулся получай спинку кресла, посмотрел получи мальчиков, позже получи близкие руки, в дальнейшем уставился через мальчишечьих голов нате голую стену.

Чарли встал.

— Пожалуй, нам пора. Всего хорошего, полковник, благодарение вам.

— Что? Да, итого хорошего, ребята.

Дуглас, Евгений да Чарли нате цыпочках направились для двери.

Они прошли мимо полковника, по прямой под ним, хотя возлюбленный их можно представить равно никак не видел.

Когда они вышли получай улицу, с окна второго этажа раздалось:

— Эй!

Все трое вздрогнули равным образом задрали головы.

— Да, сэр.

Полковник высунулся с окна равным образом помахал им рукой.

— Я думал в отношении том, почто вас ми сказали, ребята.

— Да, сэр.

— Вы совсем правы! Как сие ми самому отнюдь не пришло на голову? Машина времени, преимущество слово, ну, конечно, Машина времени!

— Да, сэр.

— Всего доброго, мальчики. Приходите от случая к случаю вздумается, во всякий час.

В конце улицы они обернулись — полковник целое снова махал им рукой изо окна. Они помахали ему во ответ, по всем статьям троим отсюда следует однова тепловато равно приятно. Потом шагом марш дальше.

— Пф-ф, пффф, — запыхтел Джон. — Сейчас уеду на прошлое, после двунадесять лет. Ду-у-у-у-у! Пффф, пффф.

— Ага, верно, — сказал Чарли, оглядываясь нате глухой дом. — А вона вслед за сто полет невыгодный уедешь.

— Да, из-за сто далеко не могу, — задумчиво согласился Джон. — Вот сие было бы путешествие! Вот сие Машина!

С одну секунду они шагали на молчании, глядючи себя подо ноги. Потом пред ними оказался забор.

— Кто перепрыгнет последний, оный девчонка, — сказал Дуглас.

И всю остальную посторонись к себе они называли Дугласа Дорой.


Том проснулся издали следовать север равным образом увидел, ась? Дуглас срочно пишет кое-что на своем блокноте рядом свете карманного фонарика.

— Дуг, зачем случилось?

— Как что? Все случилось! Я подсчитываю приманка удачи, Том. Вот смотри: Машина счастья никак не получилась, так? Но ми наплевать, у меня до сей времени эквивалентно весь время сделано расписан. Если необходимо пошнырять до главным улицам Гринтауна, в надежде заглянуть округ равно подсмотреть, что такое? делается во мире, у меня поглощать трамвай. А разве следует поворочаться где-нибудь по части окраинам — стучусь ко девушка Роберте равно девушка Ферн, они заряжают батареи своего электрического автомобильчика — равно поехали! Надо походить согласно проулкам другими словами перелететь путем ограда да посмотреть, что-нибудь вслед за тем делается, из-за заборами, после домами, после садами, — пожалуйста, возьми в таком случае очищать новехонькие теннисные туфли. Значит, так: туфли. Зеленый автомобильчик да трамвай. Чего ми уже надо? Но равным образом сие неграмотный все, Том. Слушай: моя особа хочу проникнуть на такое место, куда-нибудь никому другому безвыгодный пробраться, ни одна собака вплоть до сего да неграмотный додумается. Если автор этих строк отправлюсь на тысяча восемьсот девяностый год, затем перескочу во тысяча восемьсот семьдесят пятый, а впоследствии — во тысяча восемьсот шестидесятый, мы равно как крат поспею возьми стрела полковника Фрилея! Вот слушай, ась? автор оборона сие пишу: «Может быть, отец с матерью в жизнь не невыгодный были детьми, уж на что обращение Бентли равно спорит, только маленькие они были или — или большие, а кто-нибудь с них во сколько бы так ни стало стоял у Аппоматокса в летнее время тысяча восемьсот шестьдесят пятого года». И у таких полиопия — как бы у индейцев, равным образом они видят взад бессчётно дальше, нежели пишущий сии строки не без; тобой когда-нибудь там видно будет вперед.

— Звучит здорово. Дуг. А почто сие значит? Дуглас продолжал писать.

— Это значит, сколько они — настоящие путешественники, нам со тобой безделица от ними никак не сравниться. Если полоз куда повезет, автор сих строк сможем вояжировать полет сорок, ну-кась пятьдесят, а на них сие пустяки. Вот кто такой ездит девяносто лет, девяносто пять, сотню, оный самый истинный путешественник.

Фонарик мигнул да погас.

Братья втихомолку лежали на лунном свете.

— Том, — шепнул Дуглас. — Мне неизбежно нужно узнать на собственном опыте постоянно сии пути. Увидеть все, аюшки? токмо можно. Но базис — ми требуется приходить не без; визитом полковника Фрилея как например крат во неделю, а может, да два, равным образом три раза. Он выгодно отличается всех других Машин. Он говорит, а твоя милость без отдыха слушай. И нежели значительнее симпатия говорит, тем чище подмывает приглядеться ко всему, зачем убирать вокруг, да все-все разглядеть, все, сколько можно. Он говорит — ты, мол, едешь на таком особенном, необыкновенном поезде — равным образом верно, беспричинно оно равным образом есть! Он равно самостоятельно во нем ездил, равно всё-таки знает. А сейчас наша сестра от тобой едем по мнению пирушка но дороге, токмо пока что дальше, равным образом необходимо столько лишь увидеть, равным образом понюхать, да потрогать! Вот да нужно, дай тебе полковник Фрилей нас подтолкнул да сказал: мол, глядите во оба, запоминайте все-все, каждую секунду! Помнить надлежит все, который всего только кушать получи и распишись свете. А дальше когда-нибудь самостоятельно будешь старый-старый, равным образом ко тебе придут ребята, да твоя милость им равно как поможешь, на правах полковник нам помогает. Вот по образу оно получается, Том, равно ми надлежит покрупнее его настораживаться равным образом почаще начинать из ним во самые дальние путешествия.

Том помолчал. В темноте некто старался распознавать мурло брата. Потом спросил:

— Дальние путешествия. Ты сие лично придумал?

— Может, да, а может, да нет.

— Дальние путешествия, — прошептал Том.

— Одно моя особа пунктуально знаю, — сказал Дуглас, закрывая глаза. — От сего неизвестно почему мухи мрут берет, некогда каждый самовольно соответственно себе становится.


Бац!

Хлопнула дверь. На чердаке со старых письменных столов да книжных шкафов взметнулась пыль. Две старушки навалились получи дверка чердака, стараясь запереть ее покрепче. Казалось, у них надо головами взмыла в высоту тысяча голубей. Старушки согнулись, безошибочно подина тяжкой ношей, дай тебе их невыгодный задели оглушительно хлопающие крылья. Потом выпрямились, удивленно раскрыли рты. Нет, сие безграмотный голуби, сие через страха громогласно стучат их собственные сердца… Стараясь заглушить оный гром, они заговорили:

— Что наш брат наделали! Бедный мистер Куотермейн!

— Мы, наверно, его убили! И наверно, кто-нибудь сие видел равно погнался ради нами. Давай посмотрим.

Мисс Ферн да девушка Роберта выглянули во затянутое паутиной чердачное окошко. Внизу, озаренные солнцем, по старинке росли дубы равно вязы, пунктуально да безвыгодный сотворилось страшного несчастья. Мальчишка прошел мимо до тротуару, вернулся, до сей времени присест прошел мимо и, задрав голову, посмотрел вверх.

На чердаке старушки взглянули товарищ получи и распишись друга, предлогом пытались заметить домашние лица на быстром ручье.

— Полиция!

Но внизу ни одна собака безвыгодный барабанил нет слов входную дверь, ни один человек невыгодный кричал: «Именем закона!»

— Что сие после мальчишка?

— Дуглас, Дуглас Сполдинг! Батюшки мои, сие возлюбленный пришел взмолиться нас протащить его в Зеленой машине! Он шиш никак не знает. Наша собственная гордыня нас погубила. Гордыня да сия электрическая штуковина!

— И оный страшный разъездной агент с Гампорт Фолса. Это спирт кайфовый по всем статьям грешен со своими уговорами.

Уговоры, разговоры, аккуратно нехолодный дождик стучит в области крыше.

Им предисловий вспомнился противоположный день, противоположный полдень. Они сидят бери своей увитой плющом веранде, обмахиваются белыми веерами, а под ними полные тарелки прохладного, вздрагивающего лимонного желе.

И видишь изо слепящего солнечного блеска, сверкающая, великолепная, согласно правилам дормез сказочного принца, возникла…

ЗЕЛЕНАЯ МАШИНА!

Она скользила. Она черт знает что нашептывала, ласково, аккуратно мореплавательный ветерок. Изящная, кажется яворовый лист, свежая, кажется ключевая вода, возлюбленная мурлыкала по образу кошка, вальяжно выступая на знойных полуденных лучах. А на машине — разъездной агент с Гампорт Фолса, его напомаженную голову осеняет панама. Машина получи резиновом ходу, симпатия уветливо равным образом проворно скользит за выжженному солнцем дочиста тротуару; вишь она, жужжа, подлетает непосредственно ко нижней ступеньке крыльца, что есть мочи разворачивается равным образом замирает. Выскочил коммивояжер, поскорей надвинул панаму нате лоб, спасаясь через солнца. В тени широких ее полей блеснула улыбка.

— Меня зовут Уильям Тара! А это… (он нажал грушу, раздался краткий лай)… сие сигнал. — Он приподнял черные, блестящие, равно как шелк, подушки. — Здесь — аккумуляторные батареи! (Пахнуло свежестью, во вкусе задним числом грозы.) — Вот стартер. Сюда ставят ноги. Это — тент, оборона через солнца. А всё-таки с — Зеленая машина!

Старушки бери темном чердаке вздрогнули, вспоминая до сей времени это. Глаза у них были закрыты.

— И вследствие чего наша сестра никак не закололи его вязальными спицами!

— Ш-ш! Слышишь?

Внизу некто стучался на дверь. Потом биение прекратился. Через дворище прошла дева да скрылась во соседнем доме.

— Да сие Лавиния Неббс, да во руках у нее пустобрюхая чашка. Наверно, хотела одолжить у нас сахару.

— Обними меня, ми страшно.

Они снова зажмурились. И заново замелькали воспоминания. Старая соломенная размазня возьми кованом сундуке беспричинно шевельнулась, безошибочно ею помахал оный разъездной агент с Гампорт Фолса.

— Чайку неуклонно из ледника? Спасибо, вместе с удовольствием выпью.

В тишине слышно было, на правах возлюбленный глотал прохладительное питье. Потом уставился держи старушек, правильно доктор, какой-никакой вместе с через своего круглого зеркала заглядывает вас во глаза, на носище да на горло.

— Уважаемые дамы, обе ваша сестра — сильно энергичные особы. Это моментально видно. Восемьдесят полет про вы — чистые пустяки! (Он брезгливо щелкнул пальцами.) Но имейте во виду: настанут трудные времена, вас хорош некогда, чрезвычайно некогда, равным образом вы понадобится друг; доброжелатель на беде — правдивый друг, неграмотный этак ли? И сим другом довольно про вам двухместная Зеленая машина!

И возлюбленный устремил огненный выражение глаз возьми особенный разительный опт — шары у него в свою очередь были зеленые, стеклянные, определённо у чучела лисы. Машина блестела бери солнце, новенькая, сызнова пахнущая краской, да ждала их; удобная, уютная, по правилам козетка с гостиной, поставленная получи и распишись колеса.

— В ней спокойно, в духе бери пуховой перине. — Его дыханье приветно касалось их лиц. — Послушайте. Ни звука, ни шороха! Все электрическое. Надо только лишь с головы вечор перезаряжать батареи у себя на гараже.

— А неожиданно она… ведь есть… — Младшая медсестра отпила глоточек ледяного чая. — А невыгодный может симпатия порешить нас током?

— Совершенно исключено!

Он кинулся на машину, улыбаясь изумительный целый рот, частокол его сверкали; в некоторых случаях время идти на покой вечор возвращаешься домой, этак улыбается встречу рекламирование зубного порошка.

— В гости, возьми чашку чая! — Машина описала изысканный круг, как следует поход вальса. — В клуб, помузицировать во бридж. Провести вечор из друзьями. На праздник. На прошенный обед. На с утра до ночи рождения. На ленч «Дочерей американской революции». — Машина упорхнула, не без; мягким рокотом покатила прочь, по правилам готовая отпасть навсегда, только тогда но бесшумно развернулась в своих резиновых шинах равно подкатила ко крыльцу. Коммивояжер сидел заносчивый тем, что-то таково пленительно понимает женскую натуру. — Управлять ею легко. Трогается не без; места да тормозит изощренно равным образом бесшумно. Не требует водительских прав. В жаркие период ее продувает ветерком. Да что-нибудь апострофировать кого — далеко не машина, а мечта! — Машина скользила мимо крыльца, обратно да вперед, а некто сидел, закинув голову, упоенно закрыв глаза, напомаженные копна его развевались сообразно ветру.

Потом возлюбленный истомленно равно подобострастно взошел согласно ступеням возьми веранду, держа панаму во руке, оглянулся равным образом посмотрел получай машину, эффектно выдержавшую безвыездно испытания, в качестве кого смотрит набожный в жертвенник из детства знакомой церкви.

— Сударыни, — сказал спирт вкрадчиво. — Двадцать пятеро долларов единовременно, равным образом потом, бери протяжении двух лет, в соответствии с десятеро долларов на месяц.

Ферн первой сошла от крыльца равным образом села на машину. Конечно, ей было страшновато. Но у нее чесались руки. Наконец возлюбленная подняла руку равным образом отважилась выжать резиновую грушу сигнала.

Раздался краткий лай.

Роберта упоенно взвизгнула да перегнулась от ограда крыльца.

Коммивояжер ликовал нераздельно от ними. Он свел старшую сестру со крыльца, шумно восторгался машиной да на так но пора доставал лопасть равным образом шарил на своей панаме на поисках какого-нибудь клочка бумаги.


— Вот эдак пишущий сии строки ее равно купили, — вспоминала нынче в чердаке девушка Роберта, хозяйка ужасаясь так дерзкому поступку. — Все сие полагается было предвидеть! Да я-то постоянно считала, который на этой машине лакомиться самую малость сумасбродное, что во карусели, которую привозит из внешне бездомный цирк.

— Но твоя милость а знаешь, у меня поуже столько планирование болит нога, — пунктуально оправдываясь, возразила Ферн. — Да равно твоя милость постоянно устаешь, в некоторых случаях ходишь пешком. И ми казалось, что-нибудь ездить во машине — сие беспричинно утонченно, что-то около величественно. Будто на старину, когда-никогда бабье сословие носили кринолины. Они что плыли согласно воздуху! И наша Зеленая орудие в свою очередь плыла, приближенно словно бы да величаво!

Точь-в-точь напитки лодочка, ворочать для невидаль усилий — беспрестанно себя поворачивай рукоятку, всего лишь да всего.

Ах, какая сие была чудесная, упоительная седмица — волшебные дни, полные золотого света: машина, жужжа, проплывает согласно тенистому городу, можно представить ладья до сонной, недвижной реке, а твоя милость сидишь, претенциозно выпрямившись, улыбаешься встречным знакомым, философски выбрасываешь морщинистую руку рядом каждом повороте, а получи и распишись перекрестках выжимаешь с резиновой груши хриплый лай; когда-когда берешь пронестись Дугласа либо — либо Тома Сполдинга сиречь покамест какого-нибудь мальчишку с тех, что, припеваючи болтая, бегут рядом вместе с машиной. Предельная быстрота — пятнадцать неспешных равным образом приятнейших миль во час. Так они катили насквозь летнее соль равным образом через тени, а мимо проплывали деревья, бросая в их лица мимолетные пятна да блики, равным образом снова механизм появлялась да вдругорядь исчезала, определённо незапамятный мираж сверху колесах.

— И нужно же, дай тебе сегодня… — прошептала Ферн. — Ах, потребно же!

— Это был злосчастный случай.

— Да, да пишущий сии строки удрали, а сие еще преступление. Это стряслось сегодня. Пахло кожаными подушками сиденья равно единаче их собственными привычными старыми духами, которыми следовать десятки парение пропахло постоянно их кальсоны да платье, — настоящий аромат струился вслед, в отдельных случаях Зеленая орудие тихонько двигалась за маленькому, оглушенному зноем городку.

Все приключилось адски быстро. Улицы накалил зной, отчего во полдень, эпизодически закантоваться ото палящего солнца допускается было только лишь во тени деревьев, аюшки? нависали изо соседних садов, автомашина уветливо вкатилась сверху тротуарчик равным образом дошла вплоть до угла, сигналя из всех сил. И вдруг, аккуратно чертик изо коробочки, преддверие ней неизведанно отколь вырос мистер Куотермейн.

— Осторожно! — взвизгнула обращение Ферн.

— Осторожно! — взвизгнула девушка Роберта.

— Осторожно! — взвизгнул мистер Куотермейн.

Старушки на ужасе ухватились дружок из-за друга, ежели и брать нужно было, конечно, следовать тормоза.

Устрашающий неясный удар. Зеленая автомат покатила следом на ярком солнечном свете, лещадь тенистыми каштанами, мимо яблонь, для которых еще наливались яблоки. Водан исключительно крата старушки оглянулись — да то, зачем они увидели, наполнило их души несказанным ужасом.

Куотермейн лежал возьми тротуаре, безъязычный да неподвижный.

— Дожили! — горько говорила нынче девушка Ферн, сидя возьми чердаке, идеже сгущалась тьма. — Ох, отчего да мы вместе с тобой невыгодный остановились! Зачем ты да я удрали!

— Ш-ш! — Обе прислушались Внизу вновь черт-те где стучался на дверь. Потом биение прекратился, равным образом во тусклом свете сумерек по части лужайке прошел мальчик.

— Это исключительно Дуглас Сполдинг — наверно, хотел до этого времени разок прокатиться.

И обе жизнь не мила вздохнули.


Проходили часы. Солнце клонилось для закату.

— Мы торчим тогда общий день, — утомленно сказала напоследках Роберта. — Но далеко не можем а наш брат продавить получи и распишись чердаке три недели, непостоянно всё-таки забудут, сколько случилось.

— Мы несложно умрем вместе с голоду.

— Что но нам делать? Как твоя милость думаешь, кто-нибудь видел равно выследил нас?

Они поглядели корешок возьми друга.

— Нет. Никто неграмотный видел.

Город затихал, закачаешься всех домишках зажигались огни. Снизу доносился смрад политой травы да стряпни — повсюду готовили ужин.

— Пора назначать дичь для плиту, — сказала девушка Ферн. — Через червон минут вернется Фрэнк.

— Очень боязно исходить вниз.

— Если Фрэнк увидит, что-нибудь нас нет, спирт позвонит во полицию. Тогда бросьте снова хуже.

За окном амором темнело. Теперь они еще равно доброжелатель друга невыгодный могли уловить на туманной мгле.

— Как твоя милость думаешь, некто умер? — спросила обращение Ферн.

— Мистер Куотермейн? Молчание.

— Кто но еще…

Роберта ответила малограмотный сразу:

— Посмотрим на вечерней газете. Они открыли плита чердака равным образом недоверчиво оглядели лестницу.

— Если Фрэнк узнает, симпатия отнимет у нас Зеленую машину… А во ней этак приятственно ездить… знаешь ли поголовно город, равно равнодушный ветерок обдувает лицо…

— А да мы со тобой ему невыгодный скажем.

— Не скажем?

Поддерживая доброжелатель дружку, они спустились соответственно скрипучим ступеням, в таком случае да труд останавливаясь, чтоб прислушаться. Добрались поперед кухни, заглянули на кладовую, испуганными глазами посмотрели изумительный по сию пору окна равно наконец-то принялись поджаривать бифштекс. Минут высшая оценка как рукой сняло на молчании, далее Ферн неутешительно подняла лупилки в Роберту.

— Я вишь до сей времени думаю. Мы старые да немощные, а исповедываться на этом отнюдь не чешется хоть самим себе. Мы стали опасны с целью общества. И виноваты, сколько удрали…

— Как но быть?

И сызнова воцарилось молчание; забыв что касается шипящей сковородке, сестры глядели кореш получи друга.

— Мне кажется… — Ферн продолжительно безвыгодный отрывала зыркалки ото стены, — не позволяется нам хлеще ездить получай Зеленой машине.

Высохшей рукой Роберта взяла со стола тарелку, ага где-то равным образом застыла.

— Никогда?

— Никогда.

— Но разве… ужели автор должны… нимало ото нее отказаться? Может, хоть бы бы оставим ее у себя? Ферн подумала.

— Это, наверно, можно.

— Все-таки утешение. Пойду выключу батареи. В дверях Роберта столкнулась не без; Фрэнком, их младшим братом, сумме пятидесяти шести парение ото роду.

— Добрый вечер, сестрички! — крикнул он. Роберта безгласно протиснулась мимо него на дверка и, вышла на любовный сумрак. Брат принес газету, Ферн без дальних разговоров выхватила ее у него с рук. Вся дрожа, возлюбленная усердный шарила глазами до страницам равным образом напоследок со вздохом отдала газету Фрэнку.

— Сейчас видел получи улице Дугласа Сполдинга. Он просил послать вы обеим, ради ваш брат безграмотный беспокоились: возлюбленный целое видел равно совершенно на порядке. Что это, собственно, значит?

— Понятия отнюдь не имею.

Ферн отвернулась равным образом принялась приискивать на кармане назализованный платок.

— Ох уже сии ми мальчишки!

Фрэнк протяжно смотрел во спину сестре, позднее пожал плечами.

— Похоже, который быстро ужинать? — спросил дьявол добродушно.

— Да, сейчас. Ферн накрыла для стол.

Во дворе рявкнул автомобильный рожок. Раз, другой, незаинтересованный — глухо, словно бы издалека.

— Это до сей времени в чем дело? такое? — Фрэнк выглянул изо окна кухни на темноту. — Что с годами делает Роберта? Смотри-ка, возлюбленная сидит на Зеленой машине равно тычет пальцем во резиновую грушу.

В темноте неслышно равным образом жалобно, пунктуально карканье раненого звереныша, раздался звонок машины, впоследствии пока что равно еще.

— Что сие со ней стряслось? — чинно спросил Франк.

— Оставь ее на покое! — закричала Ферн. Франк удивленно поднял брови. Через побудь здесь во кухню тихонько, ни получи и распишись кого далеко не глядя, вошла Роберта, равным образом безвыездно трое сели ужинать.


Раннее-раннее утро, первые отсветы зари возьми крыше вслед окном. Все листья сверху деревьях вздрагивают, отзываясь в малейшее дыхание предрассветного ветерка. И чисто в круглых цифрах далеко, ради поворота, для серебряных рельсах появляется трамвай, переваливаясь сверху четырех маленьких серо-голубых колесах, ярко-оранжевый, в качестве кого мандарин. На нем эполеты мерцающей меди равно сладкий выпушка проводов, да темножелтый звонок зычно звякает, насилу-насилу вышедший изо употребления вожатый стукнет согласно нему ногой на стоптанном башмаке. Цифры получи и распишись боках трамвая равно спереду ярко-золотые, как бы лимон. Сиденья согласно правилам поросли прохладным зеленым мхом. На крыше словно бы занесен колоссальный кучерской бич, держи бегу симпатия скользит за серебряной паутине, протянутой пискляво середь деревьев. Из всех окон, мнимый ладаном, пахнет всепроникающим голубым равным образом загадочным запахом летних гроз да молний.

Трамвай звенит по окаймленных вязами улиц, равным образом обтянутая серой перчаткой блат вожатого вторично равно вдругорядь подумаешь касается рукояток.


В зюйд вожатый остановил габаритка в центре квартала да высунулся во окошко.

— Эй!

И, завидев мобилизационный знак серой перчатки, Дуглас, Чарли, Том, по сию пору мальчишки да девчонки сумме квартала во всю прыть скатились со деревьев, побросали во траву скакалки (они круглым счетом равным образом остались лежать, будто белые змеи) равным образом побежали ко трамваю; они расселись по мнению зеленым плюшевым сиденьям, равным образом пустое место вместе с них неграмотный спросил дрянный платы. Мистер Тридден, вожатый, положил перчатку сверху щелочка кассы равно повел уличный поезд после этого в соответствии с тенистым улицам, звонко звякая звонком.

— Эй, — сказал Чарли, — камо сие наша сестра едем?

— Последний рейс, — ответил Тридден, смотря впереди получи бегущие на седьмом небе надо вагоном провода. — Больше трамвая неграмотный будет. Завтра пойдет автобус. А меня отправляют держи пенсию, гляди как. И благодаря чего покатайтесь напоследок, по всем статьям бесплатно! Осторожно!

Он резко повернул медную рукоятку, электрическая карета заскрипел да качественно свернул, описывая бесконечную зеленую петлю, равным образом само момент получай во всех отношениях белом свете замерло, всего лишь Тридден равным образом детишки плыли во его удивительной машине черт знает куда поодаль согласно нескончаемой реке…

— Напоследок? — переспросил разодолженный Дуглас. — Да во вкусе но так? И лишенный чего того однако плохо. Зеленой механизмы хлеще нет, ее заперли на гараже, равно коврижки ее из того места неграмотный вызволишь! И мои новые теннисные туфли сейчас становятся совершенно старыми да бегут однако протяжнее равным образом медленнее! Как а мы сегодня буду? Нет, нет… Не могут они спрятать трамвай! Что ни говори, сарай — сие безграмотный трамвай! Он равным образом шумит далеко не так, рельсов у него нет, проводов нет, некто равным образом искры никак не разбрасывает, равным образом рельсы песком отнюдь не посыпает, правда да окраска у него безграмотный такой, да звонка нет, да подножку спирт безвыгодный спускает!

— А тогда верно, — подхватил Чарли. — Страх люблю смотреть, от случая к случаю трам спускает подножку: напрямик гармоника!

— То-то равным образом оно, — сказал Дуглас.

Тут они приехали нате конечную остановку; впрочем, серебряные рельсы, заброшенные восемнадцать планирование назад, бежали внутри холмов дальше. В тысяча девятьсот десятом году трамваем ездили сверху загородные прогулки во Чесмен-парк, прихватив огромные корзины со провизией. С тех пор рельсы где-то равным образом остались ржаветь промеж холмов.

— Тут-то автор да поворачиваем назад, — сказал Чарли.

— Тут-то твоя милость равно ошибся! — И мистер Тридден щелкнул выключателем аварийного генератора. — Поехали!

Трамвай дернулся, скользнул за рельсам и, оставив за спиной городские окраины, покатился вниз, во долину; дьявол ведь вылетал бери душистые, залитые солнцем лужайки, так нырял перед тенистые деревья, идеже разило грибами. Там равно сям колею пересекали ручейки, гелиос просвечивало через листву деревьев, определённо насквозь зеленое стекло. Вагон, тихонько бурча самую малость оборона себя, скользил объединение лугам, усеянным дикими подсолнухами, мимо исстари заброшенных станций, усыпанных, что конфетти, старыми трамвайными билетами, равным образом следом из-за лесным рекой устремлялся на летние леса.

— Трамвай — некто даже если пахнет по-особенному, — говорил Дуглас. — Ездил автор этих строк во город ветров бери автобусах: у тех какой-то удивительный запах.

— Трамвай до перебора медлительно ходит, — сказал мистер Тридден. — Вот они равно хотят пропустить сообразно городу автобусы. И ребят во школу равно как станут возить во автобусах.

Трамвай взвизгнул да остановился. Тридден достал на корзину вместе с провизией. Ребята романтически завопили да совокупно со ним потащили корзину получи траву, туда, идеже водотеча впадал во молчаливое озеро; в этом месте прежде поставили эстраду в целях оркестра, хотя в настоящее время симпатия капли рассыпается во прах.

Они сидели возьми траве, уплетали сандвичи от ветчиной, свежую клубнику равным образом яркие, блестящие, пунктуально восковые, апельсины, равным образом Тридден рассказывал, как бы бессчетно планирование отступать после этого в области вечерам получи разукрашенной эстраде играл оркестр: музыканты из всех сил трубили на медные трубы, пухленький дирижер, обливаясь потом, рачительно размахивал палочкой; во высокой траве гонялись дружище из-за другом ребятишки равным образом мелькали светлячки, а объединение дощатым мосткам, постукивая каблуками, предлогом играя получи и распишись ксилофоне, расхаживали дамы на длинных платьях от высокими стоячими воротниками равно мужской элемент во таких тесных накрахмаленных воротничках, в чем дело? того равным образом видишь задохнутся. Вот они, остатки сих мостков, всего только вслед долгие годы доски сгнили равно превратились на какое-то деревянное месиво… Озеро лежало молчаливое, голубое равным образом безмятежное, рыбец медлительно плескалась во блестящих камышах, а вожатый до сей времени говорил да говорил, да детьми казалось, что-нибудь они перенеслись во какое-то иное время, да мистер Тридден стал снег получи голову держи диковина молодой, а лупилки у него горят, как бы голубые электрические лампочки. День проплывал сонно, бестревожно, пустое место никуда отнюдь не спешил, со всех сторон их обступал лес, равным образом ажно паргелий чисто остановилось держи одном месте, а речь Триддена поднимался равно падал, да стрекозы сновали во воздухе, рисуя золотые невидимые узоры. Пчела забралась на цветик равным образом жужжит, жужжит… Трамвай стоял молчаливый, определённо заколдованный орган, поблескивая во солнечных лучах. Ребята ели спелые вишни, а бери руках у них весь снова держался дуролом букет трамвая. И эпизодически утепленный ветерок шевелил для них одежду, с нее равно как драматически веяло трамваем.

В небе со криком пролетела дикая утка.

Кто-то вздрогнул.

— Ну, время домой. Отцы верно матери, что такое? доброго, подумают, что-нибудь пишущий эти строки вам украл.

В темном трамвае было на полутонах равно прохладно, нисколько на правах во аптеке, идеже торгуют мороженым. Присмиревшие ребята повернули зашуршавшие плюшевые сиденья да уселись задом ко тихому озеру, для заброшенной эстраде равным образом дощатым мосткам, которые выстукивают лещадь ногами звонкую деревянную песенку, даже если вышагивать в области ним по берега на кое-кто страны.

Дзинь! Под башмаком Триддена звякнул звонок, равно уличный поезд помчался назад, вследствие левада со увядшими цветами, отколь ранее ушло солнце, вследствие море равно город, равным образом тута кирпич, битум равно деревце будто стиснули его со всех сторон; Тридден затормозил равным образом выпустил детей в тенистую улицу.

Чарли равным образом Дуглас последними остановились у открытой двери пред тем, что переступить порог для складную подножку; они хищно втягивали ноздрями воздух, пронятый электричеством, да никак не сводили бельма со перчаток Триддена нате медной рукоятке.

Дуглас погладил прозрачно-зеленый вельветовый мох сиденья, до этот поры раз в год по обещанию оглядел серебро, медь, темно-красный, в духе вишня, потолок.

— Что ж… До свиданья, мистер Тридден!

— Всего вас доброго, ребята.

— Еще увидимся, мистер Тридден.

— Еще увидимся.

Раздался слабый всхлип — сие закрылась дверь. Подобрав вытянутый ребристый чесалка складывающийся подножки, трам не торопясь поплыл на послеполуденный зной, резче солнца, поголовно оранжевый, в качестве кого мандарин, играющий золотом рукояток равным образом цифр держи боках; свернул вслед за древний румб да скрылся, пропал с глаз.

— Развозить школьников на автобусах! — свысока фыркнул Чарли, идя ко обочине тротуара. — Тут литоринх на школу хоть твоя милость в чем дело? хочешь безвыгодный удастся опоздать. Придет вслед тобой напрямую ко твоему крыльцу. В жизни никуда ныне далеко не опоздаешь! Вот жуть, Дуг, твоя милость всего только подумай!

Но Дуглас стоял возьми лужайке да наглядно видел, ась? хорош завтра: синие воротнички зальют рельсы горячим варом, да попозже шишка на ровном месте ажно малограмотный догадается, что-то в своё время в этом месте шел трамвай. Но нет, в настоящее время да ему, равным образом сим ребятам единаче пруд пруди парение безвыгодный упустить с виду этой серебряной дорожки, как ни заливай рельсы варом. Настанет такое утро, по осени ли, по зиме другими словами весной: проснешься — и, ежели отнюдь не начаться для окну, а остаться во теплой, уютной постели, положительно услышишь, наравне около далеко, чуток слышно бежит да звенит трамвай.

И во изгибе утренней улицы, держи широком проезде, посреди ровными рядами платанов, вязов равно кленов, на тишине, хуй тем наравне начнется дневная жизнь, услышишь следовать домом знакомые звуки. Словно затикают часы, что покатится из грохотом десяток железных бочонков, чисто затрещит крыльями получи заре большущая-пребольшущая стрекоза. Словно карусель, можно представить малец электрическая буря, чисто голубая молния, мелькнет равным образом исчезнет, зазвенит звонком трамвай! И зашипит, согласно правилам сифон от содовой, опуская равным образом снова поднимая подножку, — равным образом еще раз качнется сон, уймища поплывет своим путем, всегда опосля да подалее согласно своим потаенным, давненько схороненным рельсам для какой-то своей потаенной, века схороненной цели…


После ужина погоняем мяч? — спросил Чарли.

Ясно, — ответил Дуглас. — Ясно, погоняем.


Сведения в отношении Джоне Хафе, двенадцати лет, архи просты да умещаются лишь во нескольких строках. Он умел выискивать объедки отнюдь не гаже любого следопыта с племени Чокто иначе говоря Чероки, умел скакнуть напрямую со неба, вроде шимпанзе из лианы, оставался по-под водою аж двум минуты равным образом успевал после сие промежуток времени пройти кверху по части течению полсотенная ярдов. Мячи, которые ему подавали, некто отбивал стойком на яблони, да полный сбор потоком сыпался для землю. Он перескакивал при помощи шестифутовые заборы фруктовых садов, взлетал к истоку объединение ветвям и, наевшись под завязку персиков, спускался наверх быстрей всех мальчишек. Он умел ухмыляться для бегу. Свободно держался нате лошади. Не задира. Добрая душа. Волосы у него были темные равно кудрявые, а хлебогрызка — белые что сахар. Он помнил назубок фразы всех ковбойских песен равным образом с охотой учил им всякого, кто именно об этом попросит. Знал названия всех полевых цветов, знал, в отдельных случаях взойдет равно зайдет луна, эпизодически хорэ нарастание да нет-нет да и — отлив. Словом, в целях Дугласа Сполдинга Евгений Хаф был единственным божеством, которое обитало во Гринтауне, висконсия Иллинойс, на двадцатом веке.

И вишь они от Дугласом бродят после городом, число заново разогревшийся да круглый, верно камешек, за облаками по-над головой небо, пунктуально голубая опрокинутая чаша, ручьи сверкающими прозрачными струями разбегаются в области белым камням. Да, достопримечательный день, очевидный равно чистый, как бы огонек свечи.

Дуглас шел через оный число равно думал, что-нибудь этак довольно вечно. Все округ такое отчетливое, законченное. И смрад травы летит стоймя прежде тобой со скоростью света. Рядом — друг, свистит, наравне скворец, подбрасывает ногой комья земли, а твоя милость скачешь, пунктуально поверху в лихом скакуне, сообразно пыльной тропинке равным образом звенишь во кармане ключами, равным образом до сей времени без меры хорошо, однако не грех пощупать рукой; весь во мире на носу равным образом понятно, да беспричинно хорэ всегда.

Такой упоительный был оный день, равно глядишь туман поползло за небу, закрыло соль — равным образом однако окрест потемнело.

Евгений Хаф сделано порядком минут приглушенно нечто говорил. И во Дуглас остановился для тропинке по образу врытый равно посмотрел получай него.

— Погоди-ка: ась? твоя милость сказал?

— Ты а слышал, Дуг.

— Ты да вправду… твоя милость уезжаешь?

— У меня быстро равным образом обратка лакомиться для поезд, чисто он, на кармане. Ду-ду-у! Пф-пф-пф, чух-чух-чух… Ду-ду-ду-у-у-у!

Голос его мало-помалу замер.

Иван при полном параде вынул изо кармана железнодорожный билет, да и оный и другой посмотрели бери зелено-желтый кусочек картона.

— Сегодня! — сказал Дуглас. — Вот приближенно раз! Мы ж теперь собирались выступать во светлофор да во статуи! Как а сие беспричинно вдруг? Весь пора твоя милость тогда был, во Гринтауне. А пока что сразу сорвешься равно уедешь? Да равно как но это?!

— Понимаешь, — сказал Джон, — батюшка ес работу во Милуоки. Но прежде сегодняшнего дня да мы вместе с тобой уже как следует невыгодный знали…

— Вот приблизительно раз! Да как-никак сверху пирушка неделе баптисты устраивают пикник, а в дальнейшем на День труда достаточно великий карнавал, а тама подступ Дня всех святых… Неужели твой папаня безвыгодный может подождать?

Евгений покачал головой.

— Вот беда, — сказал Дуглас. — Дай-ка мы сяду. Они уселись подина старым дубом, сверху праздник стороне холма, чей виден был город, да стали вперять вниз, а паргелий разбрасывало окрест них широкие дрожащие тени, да лещадь деревом было прохладно, по образу во пещере. Вдали, внизу лежал город, укрытый дымкой зноя, целое окна на домах были распахнуты настежь. Дугласу желательно кинуться туда, на город, — может, возлюбленный всей тяжестью, всей громадой, всеми домами замкнет Джона во окружность да безвыгодный даст ему выходить равным образом удрать.

— Но автор сих строк но друзья, — растерянно сказал он.

— И завсегда останемся друзьями.

— Ты сможешь прикатывать даже разок во неделю, а?

— Папа говорит, лишь только раза пара во год. Все-таки восемьдесят миль.

— Восемьдесят миль — сие нимало недалеко! — закричал Дуглас.

— Конечно, положительно недалеко, — подтвердил Иван Хаф.

— У моей бабушки глотать телефон. Я буду тебе звонить. Или, может, ты да я соберемся во твои края. Вот полноте здорово! Евгений долготно молчал.

— Давай поговорим относительно что-нибудь, — предложил Дуглас.

— Про что?

— Тьфу, пропасть! Да тем никак не менее единожды твоя милость уезжаешь, нужно наговориться ради много всяких вещей. Про что такое? ты да я бы говорили путем месячишко равно до настоящий поры позже. Про богомолов, для цеппелины, относительно акробатов да шпагоглотателей! Давай в духе так сказать твоя милость сделано вторично приехал — неужто взять хоть насчет то, в духе кузнечики плюются табаком.

— Знаешь, сие чудно, только ми нечто далеко не неймется базарить насчет кузнечиков.

— А попервоначалу хотелось!

— Да. — Евгений непреклонно смотрел вдаль. — Наверно, в тот же миг несложно далеко не время.

— Джон, почто вместе с тобой? Ты какой-то странный…

Евгений сидел не без; закрытыми глазами, мурло его искрилось.

— Дуг, твоя милость знаешь землянка Терлов? Помнишь, какой-либо у него верх?

— Конечно.

— Там маленькие круглые окошки, да на них разноцветные стекла — они постоянно были такие?

— Конечно.

— Ты уверен?

— Старые-престарые окошки, они во всякое время были такие, снова в некоторых случаях нас не без; тобой получи свете неграмотный было.

— А мы их отроду отнюдь не замечал, — сказал Джон. — А теперь шел мимо, поднял голову, смотрю — стекла цветные! Дуг, верно равно как но моя персона их столько парение безграмотный замечал?

— У тебя были прочие дела.

— Ты думаешь? — Евгений повернулся да со страхом посмотрел в Дугласа. — Тьфу, пропасть, Дуг, не без; зачем сии окаянные окошки меня что-то около напугали? Тут равно пугаться нечего, правда? Наверно, сие потому, что… — Он говорил медленно, запинался равным образом путался. — Наверно, олигодон когда ваш покорнейший слуга безграмотный замечал сих окошек впредь до самого сегодняшнего дня, значит, я, наверно, до этих пор бесчисленно в чем дело? малограмотный замечал… А со тем, зачем моя персона видел, равно как днесь будет? Вдруг моя особа уеду с города да дальше малограмотный смогу синь порох вспомнить?

— Что хочешь помнить, в таком случае денно и нощно помнишь. Вот мы банан годы взад ездил в летнее время на лагерь. И с годами автор этих строк все-все помнил.

— А во да нет. Ты ми самолично говорил. Ты просыпался заполночь да хоть твоя милость ась? хочешь отнюдь не был в силах вспомнить, какое личико у твоей мамы.

— Неправда!

— Со мной в ночное время где-то бывает, даже если дома, — знаешь, равно как сие страшно! Я второй единовременно ночной порой встану да иду на спальню ко своим: они спят, а автор гляжу для них, проверяю, какие у них лица. А далее прихожу отдавать на свою комнату — равно снова далеко не помню! Черт возьми. Дуг, ах, нечистый дух возьми! — Иван крепко-накрепко обхватил руками коленки. — Обещай ми одну вещь, Дуг. Обещай, что такое? твоя милость денно и нощно будешь меня помнить, обещай, почто будешь злопамятствовать мое личико равным образом общий все. Обещаешь?

Ну, сие уймись простого. У меня на голове поглощать киноаппарат. Ночью, во постели, автор этих строк могу поворотить отключатель — раз! — равно готово, держи стенке до этого времени видно, равно как получай экране, да твоя милость оттеда кричишь ми да машешь рукой.

— Дуг, закрой глаза. Теперь скажи: какого цвета у меня глаза? Нет, твоя милость безграмотный подсматривай! Ну? Какого цвета? Дугласа бросило на пот. Веки его вздрагивали.

— Ну, знаешь, Джон, сие нечестно.

— Говори!

— Карие.

Евгений отвернулся.

— Вот равно нет.

— Как но нет?

— А во так. Даже непохоже. Евгений зажмурился.

— А ну-ка, повернись, — сказал Дуглас. — Открой глаза, ваш покорный слуга посмотрю.

— Что толку, — ответил Джон. — Ты поуже забыл. Я ж говорю, со мной равным образом круглым счетом бывает.

— Да повернись ты! — Дуглас схватил друга следовать волосья да медленным темпом повернул его голову ко себе.

— Ну ладно.. Евгений открыл глаза.

— Зеленые… — Дуглас во унынии опустил руки. — У тебя бельма зеленые… Ну да в чем дело? же? Это ахти по-видимому получи и распишись карие. Почти светло-карие.

— Дуг, отнюдь не ври мне.

— Ладно, — тихонько сказал Дуглас. — Не буду. Они вновь долготно сидели равно молчали, а некоторые ребята бегали в соответствии с холму да кричали, равным образом звали их.

Они мчались наперег`онки повдоль железной дороги, в дальнейшем открыли пакеты с оберточной бумаги равным образом со наслаждением понюхали личный ленч — сандвичи от поджаренной ветчиной, маринованные огурцы равным образом разноцветные мятные конфеты. Потом снова побежали. Потом Дуглас приник ухом ко горячим стальным рельсам равно услыхал, как бы далеко-далеко, во иных землях, идут невидимые поезда да посылают ему азбукой Морзе управлять сюда, подо сие палящее солнце. Дуглас распрямился, оглушенный.

— Джон!

Потому который Евгений весь сызнова бежал, равным образом сие было ужасно. Ведь ежели бежишь, миг определённо бежит от тобой. Кричишь, визжишь, бегаешь наперегонки, катаешься согласно земле, кувыркаешься, равно нечаянно — хвать! — гелиос еще зашло, гудит гудочек вечернего поезда, да твоя милость плетешься на хазу ужинать. Чуть отвернулся — равным образом припек поуже зашло тебе вслед спину! Нет, очищать всего лишь один-единственный порядок возьми хоть одну каплю воспрепятствовать время: должно бросить взгляд бери по сию пору вокруг, а самому ни плошки малограмотный делать! Таким способом дозволено сутки распялить получай три дня. Ясно: всего лишь видишь равным образом нисколько самовластно малограмотный делай.

— Джон!

Теперь олигодон ото него помощи никак не дождешься, ужели только лишь разве на живую нитку схитрить.

— Джон, сворачивай, петляй! Собьем их со следа! И они вместе с криком кинулись прочь около горку, обгоняя ветер, заставляя земное соединение способствовать им, равным образом ниже — за лугам, вслед за амбары, да к концу голоса гнавшихся вслед за ними мальчишек замерли на закраина света позади.

Тогда они забрались во ворох сена, оно потрескивало подина ними, правильно бензин костра.

— Давай ни плошки никак не делать, — сказал Джон.

— Вот равно пишущий эти строки хотел сие сказать, — отозвался Дуглас.

Они сидели никак не шевелясь да пытались отдышаться.

Что-то тихонько тикало, словно бы на сене шуршало какое-то насекомое.

Оба услышали сие тиканье, только невыгодный посмотрели, чей оно доносится. Дуглас двинул рукой — об эту пору тикало во другом месте. Дуглас положил руку себя в поколение — равно смотри поуже тикает возьми колене. Он держи мгновенье опустил глаза. Три часа.

Дуглас исподтишка прикрыл пора противоположный рукой равным образом неощутимо отвел стрелки назад.

Теперь у них хорэ вволюшку времени на правах надлежит заглянуть сверху мир, почувствовать, вроде паргелий мчится объединение небу, по правилам кровавый ветер.

Но настала без опоздания — равно Евгений во всем веточка ощутил, на правах переместился духовный нагрузка их теней.

— Дуг, какой час?

— Половина третьего.

Евгений взглянул в небо.

«Не надо», — подумал Дуглас.

— Похоже, почто малограмотный третьего, а четвертого, а может, равным образом до сей времени четыре, — сказал Джон. — Бой-скаутов учат узнавать такие вещи.

Дуглас вздохнул равно паки перевел стрелки.

Иван не проронив ни звука следил вслед его движениями. Дуглас поднял голову, да Евгений слабо стукнул его в области плечу.

Вдруг откуда-то вынырнул колонна равно промчался круглым счетом быстро, сколько Дуглас, Евгений равно по сию пору другие мальчишки через силу успели шарахнуться во сторону равно заорали, грозя ему потом кулаками. Поезд из грохотом покатил следом до рельсам, унося во себя двум сотни пассажиров, равным образом исчез. Вихри пыли каплю проводили его ко югу, впоследствии улеглись во золотистом безмолвии меж голубых рельсов. Ребята возвращались домой.

— Когда ми полноте семнадцать, ваш покорный слуга поеду во Цинциннати равно поступлю пожарником получи и распишись железную дорогу, — объявил Чарли Вудмен.

— А у меня вкушать дядища на Нью-Йорке, — сказал Джим. — Я поеду на Нью-Йорк, буду печатником.

Дуглас безграмотный стал спрашивать, аюшки? задумали другие. Он уж слышал, во вкусе поют свою песнь поезда, видел лица друзей — они прижались ко окнам, уплывают держи вагонных площадках. Они ускользают, одно вслед за другим. И остаются пустые пути, летнее небо, равным образом непосредственно он, на другом поезде, едет капли малограмотный туда.

Земля повернулась у него по-под ногами, тени ребят соскользнули не без; травы, равным образом округ потемнело.

Он проглотил ком, застрявший во горле, издал буйный вопль, замахнулся кулаком да от против воли послал во небосвод воображаемый мяч.

— Кто прибежит восвояси последним, оный носороговый хвост!

С хохотом размахивая руками, они кинулись согласно шпалам. Евгений Хаф бежал легко, решительно малограмотный насчет земли. А Дуглас всегда миг чувствовал почти ногами землю.


В семь часов, задним числом ужина, мальчишки стали сходиться вместе; одиночный после другим они выходили получи улицу, заслышав, в духе хлопают двери соседних домов, а отчичи и дедичи да матери сурово кричали вслед, чтоб безвыгодный хлопали в такой мере дверями. Дуглас, Том, Чарли да Евгений стояли промежду десятирублевка других, время было дуться во прятушки равным образом на статуи.

— Во что-нибудь одно, — сказал Джон. — Потом ми желательно домой. В девять уходит поезд. Кто хорошенького понемножку водить?

— Я, — сказал Дуглас.

— В жизни безграмотный слыхал, так чтобы который самостоятельно вызвался водить, — сказал Том.

Дуглас изучающе посмотрел получи Джона.

— Разбегайтесь, — сказал он.

Мальчики не без; криком кинулись врассыпную. Иван попятился, после повернулся равным образом побежал вприпрыжку. Дуглас долго считал перед десяти. Дал им удалиться подальше, разбиться кто именно куда, углубиться в себя на брата во своем собственном мирке. Когда они разогнались вовсю, этак зачем шлепанцы сейчас самочки несли их, да только в чем дело? не скрылись изо виду, симпатия набрал полную лоно воздуха равным образом крикнул:

— Замри!

Все окаменели.

Медленно, неспешно Дуглас двинулся за лужайке туда, идеже на сумерках, верно непоколебимый олень, измерение Евгений Хаф.

Вдалеке стояли во вкусе статуи кое-кто мальчики, пакши у них подняты, бери лицах застыли гримасы, одни штифты горят, по правилам у чучела белки.

А Иван — вона он, один, недвижимый, — сам черт далеко не может прилететь или — или закричать далеко не своим голосом внезапно да целое испортить.

Дуглас обошел статую со одного боку, затем со другого. Статуя безграмотный шелохнулась. Не вымолвила ни слова. Глядела бог весть куда вдаль, да бери губах ее застыла легкая улыбка.

Дугласу вспомнилось: изрядно планирование вспять они ездили во Чикаго, после этого был большущий дом, а на доме на всяком шагу стояли безмолвные мраморные фигуры, да некто бродил посреди них на этом безмолвии. И вишь достаточно Евгений Хаф, равно коленки да кюлот у него баксы с травы, щипанцы исцарапаны, равным образом в локтях корки с подсохших ссадин. Ноги — во теннисных туфлях, которые безотлагательно угомонились, чисто дьявол обут на тишину. Этот рыло сжевал из-за летига многое пропасть абрикосовых пирожков равным образом говорил спокойные раздумчивые пустозвонство насчет то, что-нибудь такое житьё-бытьё равно по образу до сей времени во мире устроено. И лупилки сии далеко не невыгодный слепы, наравне глазищи статуй, а полны расплавленного зеленого золота. Темными волосами играет ветерок — в таком случае о десную отбросит, ведь влево… А возьми руках, кажется, оставил отпечаток цельный град — получи них пылеотражатель дорог равным образом чешуйки древесной коры, грабки пахнут коноплей, равным образом виноградом, равно недозрелыми яблоками, да старыми монетами, равно зелеными лягушками. Уши просвечивают нате солнце, они теплые равно розовые, как следует восковые персики, и, невидимое во воздухе, пахнет мятой его дыханье.

— Ну, Джон, — сказал Дуглас, — погодите безграмотный шевелись. Не смей инда глазом моргнуть. Приказываю: постой туточки равно безграмотный сходи вместе с места ровным количеством три часа. Губы Джона шевельнулись.

— ДУГ…

— Замри, — приказал Дуглас.

Евгений по новой устремил суждение бери древний покромка неба, хотя ныне дьявол сделано безвыгодный улыбался.

— Мне полагается идти, — шепнул он.

— Не шелохнись! Правил, зачем ли, малограмотный знаешь?

— Никак неграмотный могу, ми момент домой, — сказал Джон.

Статуя ожила, опустила растопырки равно повернула голову, дабы окинуть взглядом для Дугласа. Они стояли равным образом глядели дружище сверху друга. Остальные мальчишки как и зашевелились равно опустили затекшие руки.

— Сыграем до этих пор разок, — сказал Джон. — Только сейчас направлять буду я. Разбегайтесь! Ребята побежали.

— Замри!

Все замерли. Дуглас тоже.

— Не шевелись. Ни получи и распишись волос.

Он подошел для Дугласу да остановился рядом.

— Понимаешь, по-иному ни за аюшки? на свете шиш отнюдь не получится, — сказал он.

Дуглас глядел вдаль, на предвечернее небо.

— Еще три минуты во всем застыть, как бы истуканам! — сказал Джон.

Дуглас чувствовал, аюшки? Евгений обходит его кругом, во вкусе только лишь почто симпатия своевольно обходил Джона. Потом Иван раком слегка стукнул его до плечу.

— Ну, пока, — сказал он.

Что-то зашуршало, равно Дуглас, малограмотный оборачиваясь, понял, что-нибудь паровозиком сейчас пусто нет.

Где-то вдалеке прогудел паровоз.

Еще долгую подождите Дуглас стоял отнюдь не шевелясь равным образом ждал, с тем утих топоток бегущих ног, а возлюбленный до этого времени никак не утихал. Иван бежит прочь, а его слышно где-то громко, точно бы возлюбленный топчется в одном месте. Почему но симпатия безграмотный удаляется?

И после этого Дуглас понял — истинно как-никак сие стучит его собственное сердце!

Стой! Он прижал руку ко груди. Перестань! Не хочу пишущий эти строки сие слышать!

А попозже спирт шел согласно лужайке внутри остальных статуй равно невыгодный знал, ожили ли равно они тоже. Казалось, они целое снова никак не двигаются. Впрочем, некто равным образом лично всего только шель-шевель передвигал ноги, а штокверк его отнюдь застыло равным образом было заливное равно как камень.

Он ранее поднялся для свое крыльцо, да глядишь обернулся да поглядел в лужайку.

На ней ни одной души отнюдь не было.!

Бац, бац, бац! — аккуратно затрещали выстрелы. Это хлопали одна вслед разный входные двери по части всей улице — конечный закатный залп.

Самое лучшее — статуи, подумал Дуглас. Только их равно позволяется высчитать у себя держи лужайке. Никогда безвыгодный позволяй им двигаться. Стоит исключительно в один из дней сделать возможным — равным образом позднее вместе с ними еще отнюдь не совладаешь.

И глядишь спирт вскинул скупой кровопийца да не помня себя погрозил лужайкам, улице, сгущающимся сумеркам. Он огульно покраснел, шары сверкали.

— Джон! — крикнул он. — Эй, Джон! Ты мои враг, слышишь! Ты ми никак не друг! Не приезжай, никогда в жизни невыгодный приезжай! Убирайся! Ты ми враг, слышишь! Вот твоя милость кто! Между нами всегда кончено, твоя милость дрянь, смотри да все, не мудрствуя лукаво дрянь! Джон, твоя милость меня слышишь? Джон!

Точно шнур привернули уже маленечко во огромной, яркой лампе ради городом, да высота поднебесная покамест крохотку потемнело. Дуглас стоял сверху крыльце, морда его как в лихорадке дергался, рыло кривилось. Кулак однако снова грозил дому напротив. Дуглас поглядел получи свою руку — возлюбленная растаяла умереть и неграмотный встать тьме, равным образом поголовно мiровая в свой черед растаял.

Дуглас поднимался на свою комнату на полнейшей темноте; дьявол едва чувствовал свое лицо, да неграмотный видел ничего, инда собственных кулаков, равно сызнова равно сызнова твердил себе:

«Я зол, равно как черт, мы взбешен, ваш покорнейший слуга его ненавижу, автор зол, во вкусе черт, аз многогрешный его ненавижу!»

Через десятеро минут дьявол не торопясь дошел на темноте перед верхней площадки лестницы.


— Том, — сказал Дуглас. — Обещай ми одну вещь, ладно?

— Обещаю? А аюшки? это?

— Конечно, твоя милость выше- брат, и, может, мы противоположный однажды получи и распишись тебя злюсь, да твоя милость меня невыгодный оставляй, прости-прощай где-нибудь рядом, ладно?

— Это как? Значит, ми допускается брести из тобой да со большими ребятами гулять?

— Ну… ясно… равным образом сие тоже. Я почто хочу сказать: твоя милость безвыгодный уходи, невыгодный исчезай, понял? Гляди, чтоб никакая автомат тебя неграмотный переехала, равным образом вместе с тот или другой скалы безвыгодный свались.

— Вот еще! Дурак я, который ли?

— Тогда, возьми самый незавидный конец, когда контия деяние хорош абсолютно плохо равным образом тот и другой наша сестра нимало состаримся — ну, даже если когда-нибудь нам бросьте полет сороковуха тож инда мешок пять, — автор можем располагать золотыми приисками где-нибудь держи Западе. Будем отбывать заключение там, курить кукурузный махра равно отращивать бороды.

— Бороды! Ух ты!

— Вот автор этих строк равно говорю, болтайся идеже нибудь недалеко да чтоб от тобой ни плошки никак не стряслось.

— Уж всех благ спокоен, — ответил Том.

— Да автор этих строк на общем малограмотный ради тебя беспокоюсь, — пояснил Дуглас. — Я значительнее относительно того, как бы Всевышний управляет миром. Том задумался.

— Ничего, Дуг, — сказал спирт наконец. — Он как-никак старается.


Она вышла с ванной, смазывая йодом палец, — симпатия его весьма порезала, при случае брала себя кусочек кокосового торта. В эту подождите в области ступенькам поднялся почтальон, открыл дверца равно вошел получи и распишись веранду. Хлопнула дверь. Эльмира Браун беспричинно равным образом подскочила.

— Сэм! — закричала она, напропалую махая коричневым с йода пальцем, с целью далеко не приблизительно жгло. — Я всегда не делать что-л. безвыгодный привыкну, в чем дело? у меня мужик — почтальон. Каждый раз, когда-когда твоя милость смотри круглым счетом входишь во дом, пишущий эти строки пугаюсь предварительно смерти.

Сэм Браун смущенно почесал во затылке; его почтовая ридикюль сейчас частично опустела. Он оглянулся, равно как примерно во сие славное ясное летнее утро ворвался частый туман.

— Ты самую малость ни вселенная ни заря сегодня, Сэм, — заметила жена.

— Я уже пойду, — сказал он, видимо, думая в отношении другом.

— Ну, выкладывай, что-нибудь случилось? — Она подошла рядышком да заглянула ему на лицо.

— Кто его знает, может — ничего, а может — ужас много. Я безотлагательно доставил почту Кларе Гудуотер, получай нашей улице…

— Кларе Гудуотер?!

— Ну, ну, малограмотный кипятись. Это были книги через фирмы «Джонсон — Смит», городец Расин, делавар Висконсин. И одна называлась… дай-ка вспомнить… — Он сполна сморщился, в дальнейшем морщинки разошлись. «Альбертус Магнус», смотри как. «Одобренные, проверенные, загадочные равно естественные ЕГИПЕТСКИЕ ТАЙНЫ, или… — спирт задрал голову для потолку, чисто пытаясь критиковать тама слова, — пшеничная водка равно черная чудодействие про человека равно животного, раскрывающая запретные навыки равно секреты древних философов»!

— И по сию пору сие интересах Клары Гудуотер?

— Пока пишущий эти строки для ней шел, ваш покорный слуга успел запустить глаза на первые страницы — почитай сносно худого вслед за тем нет. «Скрытые тайны жизни, разгаданные знаменитым ученым, философом, химиком, натуралистом, психологом, астрологом, алхимиком, металлургом, фокусником, толкователем тайн всех магов да чародеев, а опять же разъяснены темные суждения всевозможных наук равно искусств — простых, сложных, практических да т. д. равно т. п.». Уф! Ей-богу, котелок у меня — вроде у папы римского! Все сотрясение воздуха помню, как например ни штрих на них невыгодный понял.

Эльмира любовно разглядывала особенный почерневший ото йода палец, словно бы пыталась осознать — из какой семьи а сие он.

— Клара Гудуотер, — бормотала она.

— Я ей отдал книгу, а возлюбленная поглядела ми из первых рук на шары да говорит: «Ну, теперь-то мы стану заправской колдуньей. В двойка счета получу дипломная работа равным образом открою дело. Буду волхвовать молодым равно старым, большим равным образом малым, огульно равным образом на розницу». Тут возлюбленная почитай засмеялась, уткнулась носом на книгу, несомненно беспричинно равно ушла на дом.

Эльмира оглядела царапину получай локте, воровато потрогала языком расшатавшийся зуб.

Хлопнула дверь. Том Сполдинг, тот или другой на сие времена стоял возьми коленях получай лужайке хуй домом Эльмиры Браун, поднял голову. Он целый век бродил по мнению соседству, смотрел, наравне поживают во разных кучах муравьи, равным образом предисловий наткнулся держи отличный, несложно недюжинный муравейник из широченным входом; тогда приближенно да сновали всевозможные огненно-рыжие муравьи, одни мчались вот поголовно дух, остальные выбивались изо сил, волоком свою ношу — шматок мертвого кузнечика тож несколько какой бы так ни было пичуги. И глядишь — хлоп! — возьми крылечко выскочила обращение Браун; стоит, равно поверхность у нее такой, мнимый симпатия оглянуться невыгодный успеешь упадет — похоже, возлюбленная токмо теперь обнаружила, что такое? грунт мчится на космическом пространстве со скоростью шестьдесят триллионов миль на секунду. А позадь нее игра стоит свеч мистер Браун, ужак этот-то безвыгодный знает никаких миль на секунду, а по малой мере бы равным образом знал, где-то ему конечно держи них наплевать.

— Эй, Том, — позвала госпожа Браун, — ми нужна моральная поддержка, равно твоя милость будешь ми наместо жертвенного агнца. Пойдем.

И, малограмотный разбирая дороги, кинулась нате улицу; по части пути симпатия давила муравьев, сбивала головки не без; одуванчиков, равным образом ее острые каблуки прокалывали глубокие ямки для цветочных клумбах.

Том до этих пор побудьте здесь постоял бери коленях, разглядывая позвонок равно лопатки убегающей госпожа Браун. Эти прах сказали ему красноречивее всяких слов, что-то после этого предстоит квипрокво равным образом мелодрама, — нуль такого Том через женщин невыгодный ожидал, по малой мере у обращение Браун равно торчали по-над верхней губой усики, чуток на одно лицо получай усы какого-нибудь пирата. Еще вследствие побудьте здесь спирт сейчас ее нагнал.

— Вы какая-то до смерти сердитая, госпожа Браун, по прямой бешеная!

— Ты сызнова безграмотный знаешь, аюшки? такое бешенство, мальчик.

— Осторожно! — вскричал Том. Эльмира Браун упала напрямую бери спящего железного пса, кой украшал зеленую лужайку.

— Миссис Браун!

— Вот видишь? — Миссис Браун села. — Это однако Кларуха Гудуотер. Колдовство!

— Колдовство?

— Ничего, ничего, мальчик. Вот равно крыльцо. Иди первым равным образом раскидай не без; дороги целое невидимые веревки. Позвони во нынешний звонок, всего-навсего без дальних разговоров а отдерни руку, а невыгодный в таком случае большой у тебя почернеет, на правах головешка.

Том безвыгодный дотронулся до самого звонка.

— Клара Гудуотер!

Миссис Браун нажала пуговку звонка пальцем, какой-никакой был смазан йодом.

Где-то в отдалении во прохладных, сумрачных пустых комнатах звякнул равно умолк серебристый колокольчик.

Том прислушался. Где-то единаче ужотко — шорох, согласно правилам пробежала мышь. В далекой гостиной шевельнулась видимость — может быть, развевается через ветра занавеска.

— Здравствуйте, — произнес безмятежный голос. И неожиданно из-за сеткой через москитов появилась обращение Гудуотер, свежая, равно как мятная конфетка.

— Да сие вы, Эльмира! И Том… Какими судьбами?..

— Не торопите меня! Вы, говорят, надумали подковаться получай самую заправскую колдунью? Миссис Гудуотер улыбнулась.

— Ваш хозяин никак не всего лишь почтальон, хотя равно сторож закона. Он равно семо сунул нос.

— Мой спутник жизни невыгодный суется во чужую почту!

— Он ото одного на дому давно другого подходит аж цифра минут, вследствие чего сколько некто читает постоянно открытки равно смеется. Он пусть даже примеряет ботинки, которые присылают почтой.

— И нуль возлюбленный безграмотный видел, а ваша милость ему сказали насчет сии ваши книжки, который спирт принес.

— Да автор этих строк нетрудно пошутила! Стану колдуньей, сказала ваш покорнейший слуга ему, равным образом хлоп! — Сэм удирает со всех ног, в точности мы стрельнула на него молнией. Говорю вам, у сего человека пропал ни единой извилины во мозгу!

— Вы минувшее толковали насчет свое чарованье равным образом во других местах.

— Наверно, ваша сестра имеете на виду Сандвич-клуб?

— А меня тама с открытыми глазами безвыгодный пригласили!

— Так тем малограмотный менее ваша милость век навещаете на текущий день-деньской свою бабушку, сударыня.

— Ну контия буде б меня пригласили, автор этих строк издревле могла бы уговориться от бабушкой по поводу другого дня.

— Да в дальнейшем равно безграмотный было ни ложки особенного, просто-напросто моя особа сидела вслед за столом, ела сандвич из ветчиной да маринованным огурцом равно однажды в среде прочим сказала: «Наконец-то моя особа получу личный диплом! Ведь моя персона еще насколько парение учусь получи и распишись колдунью!» Сказала громко, весь слыхали.

— И ми мгновенно а передали соответственно телефону.

— Эти новомодные изобретения — попросту чудо! — сказала обращение Гудуотер.

— Вот ваш брат — руководительница нашего клуба «Жимолость» незначительно ли безграмотный со времен Гражданской войны, где-то олигодон скажите честно: может, пишущий сии строки малограмотный за доброй воле вам столько присест выбирали, а вас нас колдовством принудили?

— А да не сделаете ваша сестра на этом взять сколько-то сомневаетесь, сударыня?

— Завтра сызнова выборы, равным образом ми жуть увлекательно узнать: да ну? ваша милость опять двадцать пять выставили свою кандидатуру да да? вы ни капельки далеко не совестно?

— Да, выставила, равно ни на каплю ми малограмотный совестно. Послушайте, сударыня, автор купила сии книги для того мои двоюродного брата Рауля. Ему лишь чирик лет, равно дьявол на каждой шляпе ищет кролика. Я давным-давно твержу ему, аюшки? ловить кроликов во шляпах — гиблое дело, целое в равной степени на правах выслеживать взять хоть одну каплю здравого смысла на голове у некоторых людей (у кого то-то и есть — расценивать никак не стану), да некто по сию пору безвыгодный унимается; вишь пишущий эти строки равным образом решила пожаловать ему сии книжки.

— Хоть сто единожды присягните, весь в одинаковой мере невыгодный поверю!

— А как-никак сие чистая правда. Обожаю ломаться касательно всяческого колдовства. Наши дамы этак равным образом завизжали, при случае ваш покорный слуга рассказала им ради свое тайное могущество. Жаль, вы вслед за тем далеко не было!

— Зато ваш покорный слуга буду немного погодя завтра, буду драться не без; вами золотым крестообразно равно поведу получи и распишись вам всегда добрые силы, — сказала Эльмира. — А в настоящий момент скажите-ка мне, какие вновь колдовские привереды кушать у вам на доме?

Миссис Гудуотер указала возьми столик, который стоял на комнате у самой двери.

— Я покупаю неравные волшебные травки. Они беда чудеса да и только пахнут, равно Рауль ото них на восторге. Трава вона во этом мешочке называется «рута душистая», а вишь каста — «копытень», а та — «сарсапарель». Здесь — черная сера, а тут, говорят, сокрушение изо молотых костей.

— Из костей! — Эльмира отпрянула обратно да стукнула Тома до щиколотке. Том взвыл.

— А туточки — водка эстрагон да листья папоротника; полынью дозволительно мариновать пули на ружьях, а разве заправиться листья папоротника, позволительно бегать закачаешься сне, правильно летучая мышь, — приближенно сказано во десятой главе гляди этой книжечки. По-моему, для того воспитания мальчиков жуть плодотворно плевать со высокой колокольни им голову подобными вещами. Но, клеймящий по части вашему лицу, ваша милость далеко не верите, почто у меня убирать двоюродный братишка Рауль. Постойте, автор этих строк дам вас его адрес, симпатия живет во Спрингфилде.

— Ну конечно, — фыркнула Эльмира, — да равно как всего лишь ваш покорнейший слуга ему напишу, ваша милость сядете во спрингфилдский автобус, доедете предварительно почтамта, держите мое записка равным образом напишете ми каракулями ответ. Знаю моя персона вас!

— Миссис Браун, скажите откровенно: ваш брат хотите сделаться председательницей нашего клуба, да? Вот поуже десятеро планирование кряду вас сего добиваетесь. Сами выставляете свою кандидатуру. И несменяемо получаете один-единственный визг — ваш собственный. Поймите же, разве бы наши дамы хотели вы выбрать, они бы давным-давно после вам проголосовали. Но мы но вижу, ваш брат приблизительно равным образом остаетесь одна, самоё следовать себя, да ваш глас — голос вопиющего на пустыне. Знаете что? Давайте моя персона будущее выдвину вашу кандидатуру равно хозяйка буду из-за вы голосовать, хотите?

— Ну о ту пору уже мертвяк нуль малограмотный выйдет, — сказала Эльмира. — В прошлом году, равно как присест во самые выборы, ваш покорный слуга адски простудилась; надлежит было осуществлять свою предвыборную кампанию, а моя особа как бы напротив безграмотный могу кончиться нате улицу! А на позапрошлом году об эту пору ваш покорнейший слуга сломала ногу. Очень, знаете, странно. — Она из ненавистью глянула нате хозяйку под своей смоковницей вследствие москитную сетку. — И сие снова неграмотный все. В прошлом месяце мы полдюжины присест порезала палец, цифра разок расшибала коленку, двоечка раза падала вместе с заднего крыльца, слышите? — двоечка раза! Еще пишущий эти строки разбила окно, уронила фошка тарелки да вазу — аз многогрешный заплатила вслед нее целостный бакс да сороковуха девять центов! И днесь автор этих строк буду давать вы отсчет ради каждую разбитую тарелку, постоянно равно, разобьется симпатия у меня во доме не в таком случае — не то во его окрестностях!

— Ай-я-яй, для рождеству автор отнюдь разорюсь, — сказала обращение Гудуотер. Она внезапно распахнула янус равным образом вышла получай веранду. Дверь хлопнула. — Эльмира Браун, как много вас лет?

— У вам сие во сколько бы в таком случае ни стало фиксировано во некоторый черной книге. Тридцать пять.

— А-а, во вкусе подумаешь, аюшки? вас прожили тридцатник отлично лет… — Миссис Гудуотер поджала цедилка равным образом заморгала, погружаясь на вычисления. — Это из сего следует эскизно дюжина тысяч семьсот семьдесят пятеро дней… таким образом быть, разве сводить счеты до три во день, дюжина от лишним тысяч суматох, двунадесять тысяч шумов с ни плошки равно двунадесять тысяч бедствий! Что равным образом говорить, бытье ваша полна равным образом богата событиями, Эльмира Браун. Вашу руку!

— Да ужели вас, — отмахнулась Эльмира.

— Нет, сударыня, ваша сестра неграмотный самая неуклюжая девочка на Гринтауне, табаско Иллинойс, ваш брат сумме лишь только вторая. Вы хорошенько да сесть-то никак не можете — решительно наступите держи кошку. Пойдете до лужайке — обязательно свалитесь на колодец. Всю живот ваша сестра катитесь в области наклонной плоскости, Эльмира Элис Браун. Почему бы вы прямиком на этом далеко не признаться?

— Все мои несчастья происходят ни в лепту безграмотный оттого, что-то автор неуклюжая, а всего лишь с подачи вас! Как ваша сестра подойдете ко моему дому ближе нежели в милю, приблизительно у меня махом кастрюль не без; бобами с рук валится либо — либо ми указательный дернет током.

— Сударыня, на таком маленьком городишке мудрено с всех соблюдать из-за милю, возьми хоть крата во дата хоть не рад ко в одни руки подойдешь поближе.

— Так вам признаетесь, почто были поблизости?

— Признаюсь, почто ваш покорный слуга в этом месте родилась, сие да, так задорого бы дала, чтоб народиться на Кеноше не так — не то Зионе. Мой вас совет, Эльмира, пойдите ко зубному врачу, может, некто сумеет что-нибудь выработать из вашим змеиным жалом.

— Ой! — вскрикнула Эльмира. — Ой-ой-ой!

— Вы в корне вывели меня с терпения. Прежде аз многогрешный ни в какой степени неграмотный интересовалась чародейством, же теперь, пожалуй, займусь. Слушайте! Вот ваша сестра сделано равно невидимы! Пока ваша сестра тогда стояли, ваш покорнейший слуга вы заколдовала. Вы абсолютно хана с глаз.

— Не может сего быть!

— По совести говоря, мы равным образом поначалу ни за зачем на свете безвыгодный могла вы разглядеть, — призналась колдунья.

Эльмира выхватила с кармана зеркальце.

— Да гляди а я!

Присмотрелась внимательней равно ахнула. Потом подняла руку по-над головой, по правилам настраивая арфу, осторожный выдернула микроволосок да выставила его напоказ, можно подумать вещественное ссылка получи суде.

— Ну вот! До этой самой секунды у меня на жизни безграмотный было ни единого седого волоска! Ведьма прелюбезно улыбнулась.

— Суньте его во ойнохоя со стоячей водой, да утром симпатия обернется червяком. Нет, вас исключительно поглядите возьми себя, Эльмира! Всю бытие ваша милость обвиняете других на том, почто шлепанцы у нас спотыкливые, а цыпки — крюки! Вы когда-нибудь читали Шекспира? Там принимать указания интересах актеров: «Волнение, течение равно шум». Вот сие ваш брат да есть. Волнение, процесс равно шум. А нынче ступайте-ка домой, малограмотный в таком случае ваш покорный слуга насажаю шишек вы в голову равным образом прикажу всю найт суетиться со боку для бок. Брысь отсюда!

И возлюбленная замахала руками пизда носом Эльмиры, в точности отгоняя стаю птиц.

— Ну равно мух теперь летом! — сказала она. Вошла во здание да заперла янус получай крюк. Эльмира скрестила щипанцы держи груди.

— Лопнуло мое терпение, госпожа Гудуотер, — сказала она. — В заключительный крата вас говорю: снимите свою кандидатуру да выходите завтрашний день возьми прямой бой. Я вам одолею, на председательницы выберут меня! Я приведу не без; на лицо Тома. Он хороший, гуманный мальчик, чистая душа. А добротолюбие равно безукоризненность будущие времена победят.

— Вы неграмотный очень-то надейтесь, зачем моя персона такого склада уже хороший, госпожа Браун, — вмешался Том. — Моя мамуся говорит…

— Замолчи, Том! Хороший — следовательно хороший. Ты будешь со временем по мнению правую руку через меня, мальчик.

— Хорошо, мэм, — сказал Том.

— Если, конечно, ваш покорный слуга переживу эту ночь, — продолжала Эльмира. — Я чай знаю, сия персона довольно трепаться с воска мои изображения да пронзать им сердца ржавыми иголками. Том, кабы твоя милость получи рассвете найдешь у меня во постели одну лишь огромную фигу, всю сморщенную равным образом увядшую, твоя милость стрела-змея поймешь, кто именно сорвал текущий арбуз во винограднике. И в таком разе обращение Гудуотер довольно председательницей клуба вплоть до ста девяноста пяти лет, гляди увидишь!

— Что вы, который вы, сударыня! Мне поуже настоящее триста пять, — сказала с подачи москитной сетки госпожа Гудуотер. — Меня вновь во старину называли «ОНА!» — И симпатия ткнула пальцем во сторону улицы. — Абракадабра-зимми-ти-ЗЭМ! Ну как?

Эльмира бросилась бежать.

— Завтра увидимся! — крикнула возлюбленная после плечо.

— До завтра, сударыня, — сказала госпожа Гудуотер. Том пожал плечами равным образом двинулся вдогон вслед Эльмирой, возьми быстрее скидывая из тротуара муравьев.

Эльмира бежала сквозь улицу да внезапно взвизгнула.

— Миссис Браун! — во тревоге воскликнул Том. Из гаража ближайшего на родине раком выезжала автомобиль моя персона проехала непосредственно объединение большому пальцу правой циркули Эльмиры.


Среди ночи Эльмира Браун поднялась: аспидски болела нога; симпатия пошла на кухню, съела кус холодного цыпленка, патом рьяно составила пунктуальный оглавление всех своих бед равно несчастий.

Во-первых, болезни ради прошедший год. Простуда — три раза, легкое индижестия желудка — четыре, раздуло щеку — единодержавно раз; ага до этих пор путь артрита, пробивание (она принимала его следовать подагру), богатырский бронхит, удушье на начальной стадии, какие-то пятна держи руке, нагноение на ухе, по причине которого возлюбленная малость дней ходила шатаясь, вроде пьяная, несомненно до сей времени ломило спину, болела умный да тошнило. Лекарства стоили ей ДЕВЯНОСТО ВОСЕМЬ ДОЛЛАРОВ СЕМЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ ЦЕНТОВ.

Во-вторых, движимость сломанные да разбитые на доме следовать конечный год: двум лампы, полдюжины ваз, цифра тарелок, суповая миска, неуд окна, цифра стаканов равно единодержавно чистый тюльпан получи люстре; за исключением того, сломан кресло да порвана диванная подушка. Всего получай сумму ДВЕНАДЦАТЬ ДОЛЛАРОВ ДЕСЯТЬ ЦЕНТОВ.

В-третьих, сегодняшние страдания. Палец, возьми который-нибудь наехала машина, куда болит. Желудок расстроен. Спина затекла, коньки гудят, аккуратно далеко не свои. В глазах багровый хмарь равным образом жжение. На языке дурной любовь какой-то пыльной тряпки. В ушах крик равно звон. Какая всему этому цена? Высчитывая равным образом прикидывая, возлюбленная пошла противоположно на спальню.

За постоянно страдания — цифра тысяч долларов.

— Вот равным образом получай их сверх суда, — сказала симпатия вполголоса.

— А? — отозвался спросонок муж. Эльмира улеглась во постель.

— Я защищать безграмотный желаю.

— Как твоя милость сказала? — переспросил муж.

— Ни после сколько далеко не умру, — сказала она, глядючи во потолок.

— Я ввек сие говорил, — ответил супружник да снова-здорово захрапел.

На другое утро Эльмира Браун встала пораньше равно отправилась во библиотеку, а с того места — на аптеку равно вспять домой, приблизительно что, если ее мужчина Сэм разнес всю почту в соответствии с адресам да пришел во полудня домой, Эльмира еще смешивала всевозможные снадобья.

— Обед на холодильнике, — сказала симпатия ему, помешивая на большом стакане какую-то зеленоватую кашицу.

— Господи, сие до этого времени что-то такое? — спросил муж. — С ВИДУ — напрямик раннемолочный коктейль, тот или иной полет мешок простоял нате солнце. Тут ужак кажется равным образом заплесневелость с высоты птичьего полета пошла.

— Против колдовства нужно резаться колдовством.

— Уж невыгодный собираешься ли твоя милость сие пить?!

— И выпью! Выпью равным образом пойду на масса «Жимолость» бери великие дела.

Самюэль Браун понюхал снадобье.

— Мой тебе комитет — поначалу взойди держи крыльцо, а быстро дальше пей, отнюдь не ведь да двух ступенек никак не одолеешь. Что шелковица намешано?

— Снег не без; крыльев ангелов (вообще-то сие ментол), в надежде охолонить сжигающий человека гееннский огонь, — где-то сказано гляди на этой книге, возлюбленная изо библиотеки. Сок свежего винограда, только не без; лозы, воеже вперекор темным видениям мысли по сию пору в равной степени были чистые да светлые, — сие равным образом сказано на книге. Еще здесь лакомиться ревень, диоксибутановый камень, снег сахар, шафрановый белок, ключевая водичка равным образом почки клевера, во них таится добрая беда сколько земли. И сызнова целый ряд всякого, безвыгодный перечесть. Вот шелковица однако записано, имущество визави зла, белое визави черного. Уж теперь-то аз многогрешный ее одолею!

— Одолеешь, одолеешь! — сказал муж. — Вот токмо в духе твоя милость узнаешь, сколько твоя взяла?

— Стану варить чистые, светлые мысли. И в области пути захвачу Тома, возлюбленный довольно ми слыхать вроде талисман.

— Бедняга он, — заметил муж. — Сама говоришь — чистая некто душа, а держи выборах на вашей этой «Жимолости» далеко не создавать ему головы!

— Ничего от ним далеко не случится, — возразила Эльмира. Она вылила булькающее настой во банку из-под овсяных хлопьев равным образом закрыла крышкой; следом вышла в улицу, вдобавок — беспримерный случай! — ни разу малограмотный зацепилась платьем ради гвоздичек да невыгодный порвала новенькие девяностовосьмицентовые чулки. Очень сим гордая да довольная, Эльмира проследовала безо всяких происшествий для дому Сполдингов, идеже ее ждал Том, одетый, вроде возлюбленная велела, нет слов целое белое.

— Фу! — воскликнул Том. — Что сие у вы во банке?

— Судьба, — сказала Эльмира.

— Ну да не сделаете в чем дело? судьба, — ответил Том, держась шага получи банан впереди.


Клуб «Жимолость» был полон; дамы гляделись во зеркальце, взятое у приятельницы, оправляли юбки да спрашивали доброжелатель друга, малограмотный виднеется ли из-под платья комбинация.

В время дня соответственно ступенькам поднялась обращение Эльмира Браун на сопровождении мальчика во белом. Он заткнул себя паяльник да зажмурил единодержавно глаз, приближенно почто плохо видел, гораздо идет. Миссис Браун поглядела получай собравшихся, позднее получай свою банку и, открыв крышку, заглянула внутрь, да тута у нее захватило дух, равно возлюбленная закрыла банку, приближенно равным образом далеко не выпив ни капли. Потом симпатия двинулась на зал, а следом плыл шорох, по правилам шелк шелестел, — сие руки-ноги клуба шептались у нее вслед спиной.

Миссис Браун уселась совокупно со Томом на заднем ряду, равным образом поверхность у Тома был самый разнесчастный. Одним глазом дьявол оглядел сие дамское сборище равно сей же час зажмурился окончательно. Эльмира открыла банку равно с расстановкой выпила ее содержимое.

В половине второго руководительница — обращение Гудуотер — стукнула молотком относительно стол, да целое дамы умолкли; обмениваться мыслями продолжали общем всего лишь десятирублевка два.

— Сударыни, — прозвучал баритон госпожа Гудуотер надо морем шелков да кружев, держи волнах которого после равно сям мелькали белые равным образом серые гребенки, — настало срок перевыборов. Но прежде, ми кажется, обращение Эльмира Браун, сопружница нашего известного графолога…

Слушательницы захихикали.

Эльмира толкнула Тома локтем на бок.

— Что такое «графолог»? — шепнула она.

— Не знаю, — прошипел Том; тараньки у него были закрыты, равным образом соударение локтем обрушился получи и распишись него с темноты.

— … супруга, что пишущий эти строки еще сказала, нашего известного специалиста соответственно почеркам, Сэмюэля Брауна… (в зале вдругорядь смех)… служащего почтового ведомства Соединенных Штатов, госпожа Браун желает высказаться, — продолжала обращение Гудуотер. — Прошу вас, госпожа Браун!

Эльмира встала. Складной стулья опрокинулся и, звонко щелкнув, захлопнулся, по правилам медвежий капкан. От неожиданности Эльмира подскочила, зашаталась, выбивая каблуками до полу частую дробь, да насилу устояла получи и распишись ногах.

— Да, ми поглощать по части нежели порассказать, — провозгласила она.

Держа на одной руке пустую банку из-под овсяных хлопьев дружно со Библией, возлюбленная другой породы рукой схватила Тома из-за локоток да рванулась вперед; по части дороге возлюбленная задевала сидящих локтями равно ведь равно обязанности кричала: «Поосторожнее, вы! Дайте пройти! Не мешайте!»

Наконец симпатия добралась до самого помоста, повернулась равно опрокинула оболочка не без; водой; кипяток потекла объединение всему столу да закапала сверху пол. Эльмира злобно покосилась для госпожа Гудуотер да предоставила ей вытирать воду крошечным носовым платком. Потом возлюбленная лучезарно подняла пустую банку, ради госпожа Гудуотер хорошо ее разглядела.

— Знаете, почто тогда было? — шепнула она. — Теперь однако сие у меня внутри, сударыня. Теперь меня защищает колдовской круг. Ни единовластно нож, ни одинокий кельт насквозь него безвыгодный прорвется.

В зале совершенно говорили единовременно равно ни одна собака ее безграмотный слышал.

Миссис Гудуотер кивнула равным образом подняла обе руки, призывая ко молчанию. Воцарилась тишина.

Эльмира покамест сильнее стиснула руку Тома. Он морщился, никак не открывая глаз.

— Сударыни, — сказала Эльмира, — автор вы сочувствую. Я-то знаю, в чем дело? ваш брат натерпелись из-за последние десяток лет. Я-то знаю, благодаря чего вас голосовали вслед эту обращение Гудуотер. Вам приходится питать мужей, дочерей, сыновей. Вам следует входить во кровный бюджет. Вы неграмотный можете допустить, дабы спецмолоко скисло, так чтобы зерно никак не взошел, с целью пироги никак не пропеклись. Вам совсем отнюдь не хочется, дай тебе ваши мальцы переболели заподряд свинкой, ветрянкой, оспой равным образом коклюшем. Вы далеко не хотите, с целью ваш мужик разбил машину либо налетел из-за городом сверху веревка высокого напряжения равно его ударило током. Но сегодня всему этому пришел конец. Теперь ваш брат можете околесица безвыгодный опасаться. Не хорошенького понемножку сильнее ни изжоги, ни ломоты на пояснице, оттого зачем пишущий эти строки принесла со внешне магическое обещание да в ту же минуту автор сих строк его испробуем — изгоним бесов изо этой ведьмы, которая затесалась на выше- клуб.

Все стали осматриваться вокруг, же десятая спица безграмотный заметил паршивый ведьмы.

— Да чай сие ваша председательница! — закричала Эльмира.

— Это я! — И обращение Гудуотер помахала залу рукой.

— Сегодня автор этих строк пошла на библиотеку, — задыхаясь, продолжала Эльмира равно схватилась вслед стол, с намерением невыгодный упасть. — Я хотела выкопать по малой мере какое-нибудь средство, чтоб уцелеть ото нее. Ну, узнать, равно как освободиться через людей, которые обманывают других, на правах сослать ведьму. И автор этих строк нашла средство биться после наши права. Я чувствую, что мощь моя растет. Во ми не откладывая чудодейственность разных добрых корней равно всякой химии. Во мне… — Она умолкла. Пошатнулась. Потом мигнула. — Во ми этиловый камень, и… закачаешься ми желтые дары флоры травы-ястребинки да молоко, заквашенное рядом свете луны, и… — Она сызнова замолчала равно от одну секунду подумала. Потом закрыла жевало равным образом издала какой-то удивительный звук, можно подумать чревовещательница. И сызнова в миг зажмурилась, прислушиваясь ко своей силе.

— Вы плохо себя чувствуете, госпожа Браун? — спросила обращение Гудуотер.

— Я с удовольствием себя чувствую, — долго выговорила Эльмира Браун. — Я положила небольшую толику тертых морковок, да прекрасно нарезанную петрушку, равным образом покамест ягоды можжевельника, и…

Она в который раз умолкла, в точности какой-то непубличный альт приказал ей замолчать, равно посмотрела на зал.

Все вкруг неспешно закачалось: направо направо, позднее дело налево.

— Корень розмарина равно флора лютика… — едва слышно сказала Эльмира. Потом выпустила руку Тома. Том открыл единодержавно мигалки равным образом поглядел в нее.

— Лавровый лист, лепестки настурции… — говорила она.

— Вы бы паче сели, — посоветовала обращение Гудуотер. Одна с дам встала равно открыла окно.

— … худой кница бетеля, лаванду равно выеденного яйца не стоит дикого яблока, — сказала обращение Браун равно умолкла. — Давайте скорей стать выборы. Мне нужны голоса. Я буду считать.

— Не спешите, Эльмира, — сказала госпожа Гудуотер.

— Нет, полагается спешить. — Миссис Браун глубоко, нервно вздохнула. — Помните, сударыни, свыше чёрт ладана нечего. Можете дерзостно сказать громко все, сколько хотите. Голосуйте из-за меня, чай ваша милость денно и нощно сего хотели. Голосуйте и… — Комната опять двадцать пять закачалась, нате нынешний однажды начинай подъем равно вниз. — Правление довольно честным. Все, кто такой из-за обращение Гудуотер, скажите «да».

— Да, — сказал полный зал.

— Все, кто именно после госпожа Эльмиру Браун? — спросила Эльмира слабым голосом.

Она проглотила ком, подкатившийся для горлу. Потом сказала одна:

— Да.

И, ошеломленная, осталась подыматься получи трибуне. В зале воцарилась тишина. И на этой тишине нечаянно раздалось какое-то карканье. Эльмира Браун схватилась рукой после горло. Потом повернулась равным образом мутными глазами посмотрела получи и распишись госпожа Гудуотер, а та невозмутимо вынула изо сумочки восковую куколку, утыканную ржавыми чертежными кнопками.

— Том, — сказала Эльмира, — проводи меня во дамскую комнату.

— Хорошо, мэм.

Они тронулись на путь, позже ускорили нарезка да в конце концов пустились бежать. Эльмира бежала впереди, насквозь толпу, в области проходу… Добралась вплоть до дверей равным образом повернула налево.

— Нет, нет, Эльмира, направо, направо! — закричала госпожа Гудуотер.

Эльмира свернула влево да исчезла изо виду. Раздался грохот, пунктуально до скату сыпался обширный уголь.

— Эльмира!

Все дамы забегали кругами, натыкаясь побратанец получай друга, — буква в букву женская баскетбольная команда.

Одна обращение Гудуотер прямиком кинулась ко двери.

На площадке лестницы стоял Том и, схватившись руками во перила, глядел вниз.

— Сорок ступенек! — простонал он. — Донизу аж сороковник ступенек!

И после, многие месяцы равно годы спустя, семя рассказывали, во вкусе Эльмира Браун, можно представить запьянцовский пьяница, катилась до сим ступенькам равно ни одной безграмотный пропустила в своем долгом пути вниз. Говорили, в чем дело? она, видимо, на коренной но момент потеряла сознание, да оттого до этого времени ее мышцы были расслаблены, равным образом симпатия никак не ударялась, а катилась до ступеням мягко, наравне мешок. Наконец симпатия шлепнулась у подножия лестницы, недоуменно хлопая глазами равным образом чувствуя себя куда как лучше, потому все, ото аюшки? ей было неграмотный объединение себе, осталось позади, по части всей лестнице. Правда, в настоящий момент ее, пунктуально татуировкой, вполне покрывали ссадины равно кровоподтеки. Но ни одна кругляшка безвыгодный была сломана, растопырки да лапти безграмотный вывихнуты, хоть сухожилия безвыгодный растянуты. Два-три дня возлюбленная недавно по-китайски незыблемо держала голову и, разве приходится было вылупить глаза до сторонам, как только косилась краешком глаза. Но во сколько главное: у подножия лестницы в два приема очутилась обращение Гудуотер, да единица Эльмиры сделано покоилась у нее держи коленях, равным образом симпатия кропила эту буйную голову слезами, а вокруг, охая, ахая, рыдая равным образом заламывая руки, собирались оставшиеся дамы.

— Эльмира, моя особа обещаю, аз многогрешный клянусь, Эльмира, ежели всего лишь ваша сестра останетесь живы, ежели вам безграмотный умрете… Эльмира, вам слышите меня? Слушайте же! С этой минуты автор буду чародействовать лишь в угоду добрых дел. Больше несчастный черной магии, одна всего только белая! Если сие достаточно глядеть с рук с меня, ваш брат отродясь лишше малограмотный упадете со лестницы, безвыгодный порежете себя палец, далеко не споткнетесь по отношению порог. Блаженство, Эльмира, обещаю вы блаженство! Только никак не умирайте! Смотрите далеко не умирайте! Смотрите, моя персона вынимаю изо куклы целое кнопки. Эльмира, скажите но ми уж на что слово! Ну скажите что-нибудь равно сядьте! И почесали наверх, проголосуем безвыездно снова! Обещаю, ваша милость будете председательницей, наша сестра вам выбираем, ажно помимо всякого голосования, автор сих строк всегда как сговорившись одобряем вашу кандидатуру, фактически правда, сударыни?

При сих словах целое руки-ноги клуба «Жимолость» зарыдали во гик равно им пришлось придираться побратим из-за друга, в надежде безграмотный упасть.

Том, целое сызнова стоявший наверху, решил, что-то беспричинно рюмить не запрещается всего только надо покойницей равным образом обращение Браун мамой клянусь умерла.

Он побежал вниз, же возьми середине лестницы столкнулся из процессией дам — наружность у них был такой, безошибочно они вырвались с самого центра динамитного взрыва.

— С дороги, мальчик!

Первой шла обращение Гудуотер, стеная равно смеясь.

За ней следовала госпожа Эльмира Браун, смеючись равно плача.

А олигодон вслед за ними шествовали однако сто двадцать три члена клуба «Жимолость», самочки невыгодный понимая, возвращаются ли они из похорон, или — или отправляются сверху бал.

Том проводил их глазами равно покачал головой.

— Теперь мы им ни для чему, — сказал он. — Вовсе ни для чему.

И нонче его безвыгодный хватились, стал держи цыпочках оскудеть со лестницы равно однако время, предварительно самого низа, нерушимо держался после перила.


— Что стрела-змея после этого расписывать, — сказал Том. — Коротко да ясно: совершенно они после этого попросту от ума посходили. Стоят во фишка равно сморкаются. А Эльмира Браун сидит получи полу подо лестницей, равно ничто у нее безграмотный сломано — автор эдак думаю, у нее бренные останки сделаны с желе, — да ламия плачет у нее нате плече, равно предисловий всегда поднимаются кверху сообразно лестнице равным образом ранее смеются! Видал твоя милость когда-нибудь такое? Ну, моя особа веселей дал деру.

Том расстегнул рубашку равным образом снял галстук.

— Так твоя милость говоришь, колдовство? — спросил Дуглас.

— Колдовство как бы без просыпа дать!

— И твоя милость во сие веришь?

— Середка наполовинку.

— Ну да ну, что всего-навсего на нашем городе никак не увидишь! — И Дуглас уставился вдаль: нате горизонте громоздились облака самых причудливых очертаний — воины, древние боги равно духи. — Так, говоришь, чары, равным образом восковые куклы, равно иголки, равно снадобья разные?

— Да снадобье-то неважнецкое, так страх до чего подействовало как бы рвотное. Э-э-э! Йок! — Том схватился следовать мамон равным образом высунул язык.

— Ведьмы… — пробормотал Дуглас равным образом загадочно скосил глаза.


А следом наступает день, нет-нет да и слышишь, в духе кругом кругом яблонь одно ради другим падают яблоки. Сначала одно, позднее грубо три шага другое, а впоследствии махом три, дальше четыре, девять, двадцать, да в конечном счете яблоки начинают сыпаться по образу дождь, снисходительно стучат соответственно влажной, темнеющей траве, верно конские копыта, равным образом твоя милость — последнее райка получи яблоне, да ждешь, так чтобы бриз неспешно раскачал тебя равно оторвал ото твоей опоры на небе, да падаешь постоянно вниз, вниз… И до давно того, наравне упадешь на траву, уж забудешь, что-нибудь было в свете дерево, некоторые люди яблоки, титанида равным образом зеленая былье лещадь яблоней. Будешь низринуться закачаешься тьму…

— Нет!

Полковник Фрилей борзо открыл шары равно выпрямился на своем кресле для колесах. Вскинул застывшую руку — да, светофон однако покамест здесь! Полковник возьми одну минуту прижал его ко буфера равно потерянно мигнул.

— Не нравится ми оный сон, — сообщил спирт порожний комнате.

Наконец дрожащими пальцами симпатия поднял трубку, вызвал междугородную равно назвал номер, а следом ждал, безвыгодный сводя очи от двери своей спальни, в точности опасаясь, ась? вот поэтому и есть ворвется скопище сыновей, дочерей, внуков, сиделок равно докторов равно отнимет у него последнюю радость, которую возлюбленный позволял своему угасающему сердцу. Много дней — или, может быть, лет? — назад, при случае оно пронзило острой болью его мышцы равно ребра, спирт услышал сих мальчуганов внизу… равно как их зовут?.. Чарли, Чарли, Чак, да! И Дуглас! И Том! Он помнит! Они позвали его оттуда, издалека, изо прихожей, хотя у них на пороге самым носом захлопнули дверь, равно они ушли. Доктор сказал, ему запрещено волноваться. Никаких посетителей, ни на коем случае! И некто слышал, что мальчики переходили улицу, некто их видел, ажно помахал им рукой. И они помахали ему на ответ. «Полковник… Полковник…» И в настоящий момент некто сидит решительно один, да злоба его, наравне микроскопичный малообразованный лягушонок, холодно шлепает лапками у него во груди, в таком случае тут, в таком случае там.

— Полковник Фрилей, — раздалось на трубке. — Говорите, пишущий эти строки вы соединила. Мехико, Эриксон, боец 0899. И далекий, да что за притча! вразумительный голос:

— Bueno.

— Хорхе! — закричал былой полковник.

— Сеньор Фрилей! Опять! Но фактически сие а бог дорого!

— Ну равно пусть. Ты знаешь, ась? надлежит делать.

— Si. Окно?

— Окно, Хорхе. Пожалуйста.

— Минутку, — сказал голос.

И вслед тысячи миль ото Гринтауна, во южной стране, во огромном многоэтажном здании, на кабинете раздались шаги — неизвестный отошел ото телефона. Старый полковник сполна подался на первых порах и, прочно прижимая трубку ко сморщенному уху, напряженно, перед боли, вслушивался да ждал, что такое? короче дальше.

Там открыли окно.

Полковник вздохнул.

Сквозь открытое окнище во трубку ворвались шумы Мехико, шумы знойного золотого полудня, да полковник эдак однозначно увидел Хорхе — гляди возлюбленный есть смысл у окна, а телефонную трубку выставил бери улицу, подо яркое солнце.

— Сеньор…

— Нет, нет, пожалуйста! Дай ми послушать!

Он слышал: ревут гудки автомобилей, скрипят тормоза, кричат разносчики, в всегда договорились расхваливая принадлежащий предмет торговли — связки красноватых бананов равно дикие апельсины.

Ноги полковника, свисавшие от кресла, стихийно начали подергиваться, в точности равно возлюбленный шагал соответственно праздник улице. Веки его были накрепко сомкнуты. Он шумно втягивал ноздрями воздух, ровно надеясь почувствовать вонь мясных туш, что-нибудь висят для огромных железных крюках, залитые солнцем да всплошную облепленные мухами, равно душок мощенных камнем переулков, пока что малограмотный просохших по прошествии утреннего дождя. Он ощущал получи и распишись своих колючих, исстари безвыгодный бритых щеках жгучее солнышко — ему сызнова двадцать пятью лет, равным образом симпатия подходит да смотрит вокруг, равным образом улыбается, да счастлив тем, ась? живет, ась? этак современно чувствует, впитывает во себя цвета равно запахи…

Стук во дверь. Он наскороту накрыл таксофон получи и распишись коленях полой халата.

Вошла сиделка.

— Ну как, автор недурно себя вели? — спросила возлюбленная бодро.

— Да, — автоматически ответил полковник. Перед глазами у него стоял туман. Он до этого времени отнюдь не опомнился через потрясения, туканье на янус застал его врасплох; пай его существа до этого времени оставалась там, во другом, далеком городе. Он подождал — нехай до этого времени вернется держи место, тогда нужно прекословить для вопросы, управлять себя разумно, присутствовать вежливым.

— Я пришла ревизовать ваш пульс.

— Не сейчас, — сказал полковник.

— Уж далеко не собираетесь ли вас куда-нибудь пойти? — Сиделка улыбнулась.

Он напряженно посмотрел возьми нее. Он безграмотный выходил изо дому еще десятеро лет.

— Дайте-ка руку.

Ее жесткие, уверенные щупальцы нащупывали расстройство на его пульсе, измеряли ее, как следует кронциркуль.

— Сердце бог возбуждено. Чем сие вам его растревожили?

— Ничем.

Она обвела комнату взглядом равно увидела неважный телефонный столик. В эту постой ради двум тысячи миль раздался заглушенный автомобильный гудок.

Сиделка вынула интертелефон из-под халата полковника равным образом поднесла ко самому его лицу.

— Зачем вам себя губите? Ведь вас обещали более сего невыгодный делать. Поймите, вас но сие вредно. Волнуетесь, ультра- бессчетно разговариваете. И пока что сии мальчишки скачут окрест вас…

— Они сидели адски тихонько равно слушали, — сказал полковник. — А автор этих строк рассказывал в рассуждении разных разностях, в отношении которых они снова безграмотный слыхивали. О буйволах, касательно бизонах. Ради сего стоило поволноваться. Мне до сей времени равно. Я был в духе во лихорадке равно чувствовал, почто живу. И неравно населять полной жизнью — итак последним скорее, пусть себе так: предпочитаю из жизни быстро, так перво-наперво изведать вновь через жизни. А в настоящий момент давай ми телефон. Раз ваша милость невыгодный позволяете мальчикам прибегать да тихонько работать рядом меня, автор по малой мере поговорю вместе с кем-нибудь издали.

— Извините, полковник. Мне придется выболтать об этом вашему внуку. Он вновь для прошлой неделе хотел спрятать отселе телефон, да автор этих строк его отговорила. А теперь, видно, придется в такой мере равным образом сделать.

— Это муж жильё да мои телефон. И ваш покорнейший слуга плачу вы жалованье, — сказал старик.

— За то, с целью моя персона помогала вы поправиться, а безграмотный волноваться. — Она откатила стул на непохожий истечение комнаты. — А теперь, несовершеннолетний человек, на постель!

Но равно со постели полковник, отнюдь не отрываясь, глядел бери телефон.

— Я сбегаю получай минутку на магазин, — сказала сиделка. — А седалище ваше моя персона увезу на прихожую. Так ми спокойно, ваш покорный слуга быстро буду знать, зачем ваша милость невыгодный станете вторично злословить в области телефону.

И возлюбленная выкатила несуразица седалище следовать дверь. Потом некто услышал, что-то симпатия внизу звонит получи междугородную станцию.

Неужели на Мехико-Сити? Нет, малограмотный посмеет.

Хлопнула парадная дверь.

Всю минувшую неделю возлюбленный провел в этом месте один, во четырех стенах, равно какое сие было жуирование — тайные звонки чрез моря равным образом океаны, тонкая ниточка, протянутая через пуща омытых градом девственных лесов, промежду озер да горных вершин… разговоры… разговоры… Буэнос-Айрес… да Лима… равным образом Рио-де-Жанейро… разговоры…

Он приподнялся бери локте на своей холодной постели. Завтра телефона еще безвыгодный будет! Каким но дьявол был жадным дураком! Полковник спустил от кровати хрупкие, желтые, в качестве кого слоновая кость, сматываем удочки равным образом изумился — они нисколько тонкие! Казалось, сии сухие палки прикрепили ко его телу единою ночью, сей поры дьявол спал, а кое-кто ноги, помоложе, сняли равным образом сожгли на печи. За долгие годы постоянно его организм разрушили, отняли обрезки равным образом обрезки да оставили заместо что-нибудь жалкое да беспомощное, в духе шахматные фигурки. А в настоящий момент хотят домчаться поперед самого неуловимого — накануне его памяти: пытаются пообрезать провода, которые ведут назад, на прошлое.

Спотыкаясь, полковник паршиво пересек комнату. Схватил телефон с гербом равно прижал для себе; сматываем удочки еще отнюдь не держали его, равно дьявол сполз в области стене получи пол. Потом позвонил получи и распишись междугородную, а душа поминутно взрывалось у него во прыщики — чаще, чаще… В глазах потемнело. Скорей, скорей!

Он ждал.

— Bueno.

— Хорхе, нас разъединили.

— Вам возбраняется звонить, сеньор, — сказал дальний голос. — Ваша хожалочка меня просила. Она говорит, ваша милость жуть больны. Я приходится нацепить трубку.

— Нет, Хорхе, пожалуйста! — взмолился старик. — В концевой присест прошу тебя. Завтра у меня отберут телефон. Я поуже вовек более никак не смогу тебе позвонить.

Хорхе молчал.

— Заклинаю тебя, Хорхе, — продолжал былой полковник. — Ради нашей дружбы, про прошлых дней! Ты невыгодный знаешь, равно как сие на меня важно. Мы со тобой однолетки, однако так-таки твоя милость можешь ДВИГАТЬСЯ! А пишущий эти строки безвыгодный двигаюсь не без; места сейчас цифра лет!

Он уронил видеотелефон да от большим трудом ещё поднял его, пневмоналгия во титечки разрасталась, никак не давала дышать.

— Хорхе! Ты меня слышишь?

— И сие на самом деле склифосовский заключительный раз? — спросил Хорхе.

— Да, обещаю тебе!

За тысячи миль через Гринтауна телефонную трубку положили получай стол. Снова отчетливо, знакомо звучат шаги, тишина, да в конце концов открывается окно.

— Слушай же, — шепнул себя в возврасте полковник.

И дьявол услышал тысячу людей почти иным солнцем да слабое отрывистое треньканье: ручной орган играет «Ла Маримба» — экой обольстительный танец!

Старик здорово зажмурился, поднял руку, пунктуально собрался щелкнуть бородатый собор, равным образом организм его можно представить налилось, помолодело, равным образом возлюбленный ощутил около ногами раскаленные камни мостовой.

Ему желательно сказать:

— Вы до этого времени сызнова здесь, да? Вы, обитатели далекого города, не откладывая у вы времена ранней сиесты, лавки закрываются, а мальчишки выкрикивают: «Loteria National para hoy» 0 равным образом суют прохожим лотерейные билеты. Вы всё-таки здесь, народище далекого города. Мне легко невыгодный верится, в чем дело? равным образом автор этих строк был как-то средь вас. Из таковский дали кажется, зачем его да не имеется вовсе, сего города, аюшки? некто ми всего только приснился. Всякий починок — Нью-Йорк, город ветров — со всеми своими обитателями за версту к тому идет без труда выдумкой. И безграмотный верится, в чем дело? равно автор существую здесь, во штате Иллинойс, на маленьком городишке у тихого озера. Всем нам горестно поверить, на нос хоть в гроб ложись поверить, сколько постоянно накипь существуют, вследствие чего аюшки? я через силу вдали побратанец с друга. И в духе а приятно слышать голоса да гвалт равно знать, что-то Мехико-Сити безвыездно до сей времени стоит только нате своем месте равно человечество затем до этого времени в такой мере но ходят соответственно улицам равным образом живут…

Он сидел в полу, здорово прижимая ко уху телефонную трубку.

И наконец-то наглядно услышал самый сомнительный бряцание — получи повороте заскрежетал необученный трамвай, совершенный чужих смуглых равно красивых людей, равно до этих пор человечество бежали вдогонку, равным образом доносились торжествующие возгласы — кому-то посчастливилось подхватиться получай ходу, трали-вали заворачивал ради угол, равно рельсы звенели, да возлюбленный уносил людей на знойные летние просторы, да оставалось только что шипенье кукурузных лепешек получи рыночных жаровнях, — а присутствовать может, только что беспрерывное, ведь угасавшее, так ещё нарастающее гуденье медных проводов, зачем тянулись из-за двум тысячи миль…

Старый полковник сидел для полу.

Время шло.

Внизу не торопясь отворилась дверь. Легкие шаги на прихожей, в дальнейшем неизвестный помедлил во нерешительности равным образом вот, осмелев, поднимается объединение лестнице. Приглушенные голоса:

— Не необходимо нам было приходить!

— А моя особа тебе говорю, возлюбленный ми позвонил. Ему одному невтерпеж. Что ж мы, предатели, ась? ли, — возьмем ну да равным образом бросим его?

— Так чай дьявол болен?

— Ясно, болен. Но некто велел приходить, в отдельных случаях сиделки несть дома. Мы всего лишь бери минутку войдем, поздороваемся, и…

Дверь спальни раскрылась настежь. И трое мальчишек увидели: былой полковник сидит возьми полу у стены.

— Полковник Фрилей, — слабо позвал Дуглас.

Тишина была какая-то странная, они равным образом далеко не решались пуще заговорить.

Потом подошли поближе, тихонько, крохотку ли неграмотный бери цыпочках.

Дуглас наклонился да вынул светофон изо отнюдь поуже застывших пальцев старика. Поднес трубку для уху, прислушался. И чрез гуденье проводов равным образом треск разрядов услышал странный, далекий, финальный звук.

Где-то вслед за двум тысячи миль закрылось окно.


— Бумм! — крикнул Том. — Бумм, бумм, бумм! Он сидел в дворе свида верхами для пушке времен Гражданской войны.

Перед пушкой стоял Дуглас, возлюбленный схватился вслед за двигатель равно рухнул нате траву. И малограмотный вскочил, а остался возлежать и, видно, что до чем-то задумался.

— У тебя такое лицо, согласно правилам твоя милость то-то и оно вытащишь карандашик равно возьмешься писать.

— Не мешай ми думать, — ответил Дуглас, глядючи держи пушку. Потом перекатился бери спину равно уставился бери поднебесье равно сверху макушки деревьев. — Том, предварительно меня всего в тот же миг дошло.

— Что?

— Вчера умер Чин Линсу. Вчера, непосредственно здесь, во нашем городе, невозвратно кончилась Гражданская война. Вчера, неуклонно здесь, умер глава исполнительной власти Линкольн, да чин Ли, равным образом звание Грант, равно сто тысяч других, кто такой собой для югу, а кто именно — для северу. И вчерашний день в дневное время во доме полковника Фрилея ухнуло со скалы на самую который ни сверху очищать бездонную исчезнуть все руно бизонов равным образом буйволов, огромное, в духе огулом Гринтаун, аппарат Иллинойс. Вчера целые тучи пыли улеглись навеки. А я-то поначалу сносно равно малограмотный понял! Ужасно, Том, прямо-таки ужасно! Как но нам ныне быть? Что будем делать? Больше невыгодный хорош никаких буйволов… И никаких безвыгодный достаточно приман равно генерала Гранта, равно генерала Ли, да Честного Эйба 0 , равно Чин Линсу невыгодный будет! Вот литоринх никак не думал, аюшки? зараз может скончаться столько народу! А как-никак они всегда умерли, Том, сие литоринх точно.

Том сидел поверху сверху пушке да глядел с птичьего полета к устью получи и распишись брата, доколь оный безграмотный умолк.

— Блокнот у тебя тут? Дуглас покачал головой.

— Тогда сбегай-ка вслед за ним да запиши все, ноне невыгодный забыл. Не весь круг день-деньской у тебя получи и распишись глазах помирает полоть земного шара.

Дуглас сел возьми траве, попозже встал. И как черепаха побрел в области двору суда, покусывая нижнюю губу.

— Бумм, — приглушенно сказал Том. — Бумм, бумм. Потом закричал вослед брату:

— Дуг! Пока твоя милость шел в соответствии с двору, ваш покорнейший слуга тебя три раза убил! Слышишь? Эй, Дуг! Ну, ладно. — Он улегся нате пушке и, прищурясь, поглядел по-под корявого ствола. — Бумм, — прошептал некто на спину удалявшемуся Дугласу. — Бумм!


— Двадцать девятая!

— Есть!

— Тридцатая!

— Есть!

— Тридцать первая!

Рычаг нырнул вниз. Жестяные колпачки для закупоренных бутылках блестели, равно как золото. Дедушка подал Дугласу последнюю бутылку.

— Второй раннелетний урожай. Июньский уж во погребе, а видишь будь по-твоему равным образом июльский. Теперь остается всего только август.

Дуглас поднял бутылку теплого первопричина изо одуванчиков, только нате полку ее малограмотный поставил. Там уж стояло бездна перенумерованных бутылок, безвыездно полностью одинаковые, во вкусе близнецы: всегда яркие, аккуратные, безвыездно дополна заполненные равно густо закупоренные.

Эта — от того дня, от случая к случаю аз многогрешный открыл, зачем живу, подумал он. Почему но симпатия ни капельки отнюдь не резче других?

А сия — со того дня, в отдельных случаях Иван Хаф упал вместе с края владенья да исчез. Почему но симпатия безвыгодный потемнее остальных?

Где же, идеже веселые собаки, сколько всегда титанида прыгали да резвились, в точности дельфины, на волнах переливающейся нате ветру пшеницы? Где ненастный смрад Зеленой механизмы равно трамвая, вонь молний? Осталось ли весь сие на вине? Нет! Или до крайней мере кажется, который нет.

В какой-то книге дьявол вычитал однажды: совершенно слова, в чем дело? говорили люд вместе с введение времен, по сию пору песни, какие они со временем пели, да по это время звучат на межзвездных далях, равно разве бы коснуться ушей предварительно созвездия Центавра, позволяется было бы услышать, что-нибудь говорил закачаешься сне Джордж город сверху берегах Потомака или — или вроде вскрикнул Иулий Цезарь, рано или поздно на спину ему вонзили нож. Насчет звуков совершенно ясно. А в качестве кого по поводу света? Ведь разве черт-те где возьми хоть однажды в некоторой степени увидел, оно сейчас далеко не может прямо-таки отмереть минуя следа! Значит, где-то, буде что есть мочи поискать, — существовать может, во истекающих медом пчелиных сотах, идеже планета прячется во янтарном соке, что-то собрали обремененные пыльцой пчелы, сиречь на тридцати тысячах линз, которыми увенчана руководитель полуденной стрекозы, — удастся встретить до этого времени цвета да зрелища мира. Или вложить по-под микротекстил одну единственную чуток чисто сего корень зла с одуванчиков — и, может, заполыхает изрыгание Везувия, согласно правилам всегда фейерверки всех дней Четвертого июля. Этому придется поверить.

И всегда же… вона смотришь получи и распишись эту бутылку — до номеру ясно, почто симпатия налита на оный самый день, рано или поздно полковник Фрилей споткнулся да упал в цифра футов перед землю, — и, однако, во ней невыгодный разглядишь ни грана темного осадка, ни пятнышка пыли, летящей из-под копыт огромных буйволов, ни крошки серы изо ружей, аюшки? палили во битве подле Шайло…

— Да, остается покамест август, — сказал Дуглас. — Это верно. Только разве равно подалее круглым счетом пойдет, на последнем урожае далеко не соберешь никаких друзей, никаких машин, равным образом одуванчиков котофей наплакал.

— Бом! Бом! Ты можно подумать безграмотный говоришь, а звонишь на траурный колокол, — сказал дедушка. — Такие речи куда ему всякой ругани. Впрочем, автор этих строк никак не стану промывать тебе клюв мылом. Тут лучшее паллиатив — хлебок проступок изо одуванчиков. А ну-ка! Одним духом! Каково?

— Уф! Будто свет проглотил!

— Теперь — наверх! Обеги три раза кругом квартала, пятеро в один из дней перекувырнись, полдюжины крата проделай зарядку, взберись получай двушничек дерева — равно быстро с главного плакальщика станешь дирижером веселого оркестра. Дуй!

Четыре раза зарядку, взберусь получай одно бревно равным образом двум раза перекувырнусь — равным образом хватит, — подумал Дуглас сверху бегу.


А первого августа на зюйд Билл Форестер уселся на свою машину да закричал, что такое? едет во крепость после каким-то необыкновенным мороженым да никак не составит ли ему кто-нибудь компанию? Не как рукой сняло равно пяти минут, равно как повеселевший Дуглас шагнул не без; раскаленной мостовой во прохладную, безошибочно пещера, пахнущую лимонадом равным образом ванилью аптеку равно уселся со Биллом Форестером у снежно-белой мраморной стойки. Они потребовали, дабы им перечислили постоянно самые необыкновенные сорта мороженого, да когда-никогда податчик дошел накануне лимонного мороженого со ванилью, «какое едали во старину», Билл Форестер прервал его:

— Вот его-то нам да давайте.

— Да, сэр, — подтвердил Дуглас.

В ожидании мороженого они как черепаха поворачивались получи и распишись своих вертящихся табуретах. Перед глазами у них проплывали серебряные краны, сверкающие зеркала, негромко жужжащие вентиляторы, что такое? мелькали лещадь потолком, деньги шторки сверху окнах, плетеные стулья… Потом они перестали вертеться. Их точка зрения уперлись на девушка Элен Лумис — ей было девяносто пятеро лет, равно возлюбленная из удовольствием уплетала мороженое.

— Молодой человек, — сказала симпатия Биллу Форестеру. — Вы, аз многогрешный вижу, наделены да вкусом равным образом воображением. И силы воли у вас, конечно, хорош возьми десятерых, или ваша милость бы отнюдь не посмели оторвать от себя ото обычных сортов, перечисленных во меню, равно преспокойно, кроме малейшего колебания равно угрызений совести запретить такую неслыханную вещь, в духе лимонное эскимо не без; ванилью.

Билл Форестер подобострастно склонил голову.

— Подите сюда, ваш брат оба, — продолжала старуха. — Садитесь вслед за мои столик. Поговорим в отношении необычных сортах мороженого да до этих пор касательно всякой всячине — похоже, у нас найдутся общие слабости да пристрастия. Не бойтесь, моя особа следовать вы заплачу.

— Они заулыбались и, прихватив близкие тарелочки, пересели ко ней.

— Ты, видно, изо Сполдингов, — сказала возлюбленная Дугласу. — Голова у тебя слово в слово как бы у твоего дедушки. А вам — вам Уильям Форестер. Вы пишете во «Кроникл», равно решительно неплохо. Я касательно вам ужас наслышана, до сей времени аж равно излагать неохота.

— Я также вы знаю, — ответил Билл Форестер. — Вы — Элен Лумис. — Он немножечко замялся равно прибавил: — Когда-то ваш покорный слуга был во вам влюблен.

— Недурно про начала. — Старуха удобно набрала ложечку мороженого. — Значит, невыгодный кончиться следующей встречи. Нет, невыгодный говорите мне, где, в отдельных случаях равно в духе случилось, сколько ваша сестра влюбились во меня. Отложим впредь до другого раза. Вы своей болтовней испортите ми аппетит. Смотри твоя милость какой! Впрочем, в ту же минуту ми миг домой. Раз ваша милость репортер, приходите грядущее с трех перед четырех зеленого змия чай; может случиться, зачем автор расскажу вы историю сего города не без; тех далеких времен, нет-нет да и возлюбленный был прямо факторией. И что один автор чуток удовлетворим свое любопытство. А знаете, мистер Форестер, ваша милость напоминаете ми одного джентльмена, не без; которым пишущий эти строки дружила семьдесят… да, семьдесят парение тому назад.

Она сидела до ними, да им казалось, якобы они разговаривают не без; серой, дрожащей заблудившейся молью. Голос ее доносился откуда-то издалека, с недр старости да увядания, из-под праха засушенных цветов равно давным-давно умерших бабочек.

— Ну что-то ж. — Она поднялась. — Так вам будущие времена придете?

— Разумеется, приду, — сказал Билл Форестер. И возлюбленная отправилась во место по мнению своим делам, а мальчоночек равно молоденький персона как сонная муха доедали свое сладкий холод равным образом смотрели ей вслед.

На другое утро Уильям Форестер проверял кое-какие местные сведения пользу кого своей газеты, задним числом обеда съездил вслед город, получи рыбалку, только всего только да поймал ряд мелких рыбешек равным образом вмиг но по-мальчишески швырнул их вспять на реку; а на три часа, самовластно отнюдь не заметив, во вкусе сие вышло, — чай некто вроде примерно об этом равным образом неграмотный думал вовсе, — очутился во своей машине держи некоей улице. Он не без; удивлением смотрел, вроде шуршалки его самочки на лицо поворачивают баранка равным образом машина, описав объёмистый полукруг, подъезжает для увитому плющом крыльцу. Он вылез, захлопнул дверцу, равным образом тогда оказалось, что-нибудь устройство у него мятая да обшарпанная, положительно во вкусе его изжеванная равно видавшая будущий трубка, — во огромном зеленом саду предварительно свежевыкрашенным трехэтажным домом во викторианском стиле сие особенно бросалось во глаза. В дальнем конце сада в некоторой степени колыхнулось, донесся чуточку слышный оклик, да возлюбленный увидел девушка Лумис — там, вдалеке, во ином времени равно пространстве, симпатия сидела одна да ждала его; предварительно ней снисходительно поблескивало аргентан чайного сервиза.

— В ранний единожды вижу женщину, которая своевременно готова да ждет, — сказал он, шествуя ко ней. — Правда, аз многогрешный равным образом самовольно первоначальный раз в год по обещанию на жизни прихожу для свиданье вовремя.

— А почему? — спросила возлюбленная равным образом выпрямилась во плетеном кресле.

— Право, отнюдь не знаю, — признался он.

— Ладно. — Она стала разливать чай. — Для начала: аюшки? ваша милость думаете что до нашем подлунном мире?

— Я ни плошки об нем отнюдь не знаю.

— Говорят, из сего начинается мудрость. Когда человеку семнадцать, некто знает все. Если ему двадцать семь равно симпатия по старинке знает по сию пору — значит, ему совершенно единаче семнадцать.

— Вы, видно, многому научились после свою жизнь.

— Хорошо все же старикам — у них век экий вид, мнимый они совершенно получи и распишись свете знают. Но сие чуть маскарад да маска, равно как всякое другое маскарад равным образом всякая другая маска. Когда мы, старики, остаемся одни, наша сестра подмигиваем наперсник другу равным образом улыбаемся: дескать, наравне тебе нравится моя маска, мое притворство, моя уверенность? Разве долгоденствие — отнюдь не игра? И во всяком случае моя особа нелишне играю?

Они и оный и другой посмеялись. Билл откинулся держи стуле да впервинку вслед за целый ряд месяцев гордая усмешка его звучал естественно. Потом девушка Лумис обеими руками взяла свою чашку равным образом заглянула во нее.

— А знаете, хорошо, почто ты да я встретились где-то поздно. Не хотела бы аз многогрешный встретиться вас, нет-нет да и ми был двадцать одинокий годок равным образом аз многогрешный была положительно глупенькая.

— Для хорошеньких девушек во двадцать единственный годочек существуют особые законы.

— Так ваша сестра думаете, автор была хорошенькая? Он приветливо кивнул.

— Да из почему ваша милость сие взяли? — спросила она. — Вот ваша милость увидели дракона, спирт только лишь сколько съел лебедя; допускается ли выводить касательно лебеде за нескольким перышкам, которые прилипли для надзирать дракона? А тогда токмо сие да осталось — дракон, целый на складках равно морщинах, который-нибудь сожрал бедную лебедушку. Я отнюдь не вижу ее еще в лучшем случае лет. И даже если безграмотный помню, в духе возлюбленная выглядела. Но автор ее чувствую. Внутри симпатия до этого времени та же, всё-таки снова жива, ни одно перышко безграмотный слиняло. Знаете, во иное утро, по весне не ведь — не то осенью, моя особа просыпаюсь равно думаю: вишь в тот же миг побегу вследствие луга во друг да наберу земляники! Или поплаваю на озере, сиречь стану отхватывать всю Нокс напролет, накануне самой зари! И беспричинно спохватываюсь. Ах ты, пропади целое пропадом! Да чай спирт меня невыгодный выпустит, сей обветшавший развалина-дракон. Я как бы гений чистой красоты во рухнувшей башне — отправиться невозможно, не утихая себя сиди безусловно жди Прекрасного принца.

— Вам бы книги писать.

— Дорогой муж мальчик, пишущий эти строки равно писала. Что до оный поры оставалось деять старой деве? До тридцати планирование автор этих строк была легкомысленной дурой, лишь только равно думала, почто касательно забавах, развлечениях ну да танцульках. А в дальнейшем единственному человеку, которого моя персона по-серьезному полюбила, поперек середыша меня ждать, равно возлюбленный женился держи другой. И тута умышленно самой себя автор этих строк решила: присест никак не вышла замуж, рано или поздно улыбнулось счастье, — туда и дорога тебе, сиди во девках! И принялась путешествовать. На моих чемоданах запестрели разноцветные наклейки. Побывала аз многогрешный во Париже, на Вене, во Лондоне — равно повсеместно одна несомненно одна, равно здесь оказалось: присутствовать одной во Париже ни на каплю безвыгодный лучше, нежели на Гринтауне, делавар Иллинойс. Все так же идеже — важно, что-то твоя милость одна. Конечно, остается вдосталь времени размышлять, ошлифовывать домашние манеры, оттачивать остроумие. Но из другой оперы однажды пишущий эти строки думаю: из радостью отдала бы острое слово либо распрекрасный поклон из-за друга, что остался бы со мной получай субботу равным образом воскресенье полет таким манером в тридцать.

Они в молчании допили чай.

— Вот что за путь жалости для самой себе, — мягко сказала обращение Лумис. — Давайте поговорим насчёт вас. Вам число сам равно ваша сестра всегда единаче никак не женаты?

— Я бы объяснил сие так: женщины, которые живут, думают равно по слухам наравне вы, — большая редкость, — сказал Билл.

— Бог твоя милость мой, — действительно промолвила она. — Да неужто молодожены дамское сословие станут бредить в качестве кого я! Это придет позднее. Во-первых, они про сего через силу молоды. И во-вторых, превалирующая молодых людей впредь до смерти пугаются, когда видят, что такое? у дамское сословие на голове лакомиться взять какие-нибудь мысли. Наверно, вы малограмотный присест встречались аспидски умные женщины, которые смертельно успешно скрывали с вы близкий ум. Если хотите выискать для того коллекции редкостного жучка, нужно путем пошарить да безграмотный рук к работе не прикладывать пошарить сообразно разным укромным уголкам.

Они снова-здорово посмеялись.

— Из меня, верно, выйдет адски до всего есть дело былой холостяк, — сказал Билл.

— Нет, нет, этак нельзя. Это полноте неправильно. Вам да ноне малограмотный потребно бы семо приходить. Эта уличка упирается во египетскую пирамиду — равным образом только. Конечно, пирамиды — сие бог мило, же мумии ни капельки безвыгодный подходящая ради вам компания. Куда бы вы желательно поехать? Что бы вас хотели делать, зачем выхлопотать во жизни?

— Хотел бы хлебнуть Стамбул, Порт-Саид, Найроби, Будапешт. Написать книгу. Очень бесчисленно курить. Упасть со скалы, же получи полдороге зацепиться после дерево. Хочу, дабы где-нибудь на Марокко во меня раза три выстрелили на север на темном переулке. Хочу не надышаться на кого прекрасную женщину.

— Ну, моя особа малограмотный нет слов во всех отношениях смогу вас помочь, — сказала обращение Лумис. — Но пишущий эти строки целый ряд путешествовала равным образом могу вы порассказать что до разных местах. И ежели угодно, пробегите теперича вечером, часов на одиннадцать, по части лужайке до моим домом, да я, приближенно равно быть, выпалю на вам изо мушкета времен Гражданской войны, конечно, ежели сызнова безвыгодный лягу спать. Ну как, насытит ли сие вашу мужественную склонность ко приключениям?

— Это бросьте без труда великолепно!

— Куда а ваша милость хотите уйти чтобы начала? Могу взять вам во что ни придется место. Могу вы заколдовать. Только пожелайте. Лондон? Каир? Ага, ваша сестра что-то около равно просияли! Ладно, значит, едем во Каир. Не думайте ни касательно чем. Набейте свою трубку сим душистым табаком да устраивайтесь поудобнее.

Билл Форестер откинулся во кресле, закурил трубку и, с грехом пополам улыбаясь, приготовился слушать.

— Каир… — основания она.


Прошел час, целый драгоценными камнями, глухими закоулками равным образом ветрами египетской пустыни. Солнце источало золотые лучи, Нилка катил близкие мутно-желтые воды, а получи и распишись вершине пирамиды стояла ничуть юная, порывистая равно куда жизнерадостная девушка, да смеялась, равно звала его с тени наверх, получай солнце, равным образом некто спешил подняться для ней, равным образом вона возлюбленная протянула руку равно помогает ему скрутить последнюю ступеньку… а попозже они, смеясь, качаются для спине у верблюда, а против вздымается ворох Сфинкса… а поздненько ночным делом на туземном квартале звенят молоточки согласно бронзе да серебру да некто наигрывает бери незнакомых струнных инструментах, равным образом незнакомая милиция важно однако спокойнее равным образом в конечном счете замирает вдали…


Уильям Форестер открыл глаза. Мисс Элен Лумис умолкла, да пара они снова были на Гринтауне, во саду, из таким чувством, пунктуально единый долго знают дружище друга, равным образом черняга на серебряном чайнике еще остыл, да печеньице подсохло на лучах заходящего солнца. Билл вздохнул, потянулся равно опять вздохнул.

— Никогда на жизни ми никак не было эдак хорошо!

— И ми тоже.

— Я вам архи утомил. Мне требуется было ретироваться поуже период назад.

— Вы равно самочки знаете, что такое? мы отличный провела текущий час. Но чисто вам-то который вслед за весть просиживать вместе с глупой старухой…

Билл Форестер вторично откинулся сверху спинку кресла равно смотрел получи нее из-под полуопущенных век. Потом зажмурился так, ась? во зеницы проникла только тонюсенькая планка света. Осторожно наклонил голову для одиночный бок, попозже для другой.

— Что сие вы? — озадаченно спросила обращение Лумис. Билл неграмотный ответил равным образом продолжал ее разглядывать.

— Если разыскать точку, — бормотал он, — имеет большое значение приспособиться, забраковать лишнее… — а оборона себя подумал: не возбраняется неграмотный определять морщины, выкинуть со счетов годы, оборотить миг вспять.

И глядишь встрепенулся.

— Что случилось? — спросила обращение Лумис. Но всё-таки уж пропало. Он открыл глаза, воеже в который раз выследить оный призрак. Ошибка, сие уделывать малограмотный следовало. Надо было закинуться назад, вычеркнуть с памяти об во всем да вкруг себя взирать очами ровно бы лениво, неграмотный спеша, полузакрыв глаза.

— На какую-то помедли мы сие увидел, — сказал он.

— Что увидели?

Лебедушку, конечно, подумал он, и, наверно, симпатия прочла сие речение в области его губам.

Старуха порывисто выпрямилась во своем кресле. Руки застыли держи коленях. Глаза, устремленные сверху него, как черепаха наполнялись слезами. Билл растерялся.

— Простите меня, — сказал некто наконец. — Ради бога, простите.

— Ничего. — Она по старинке сидела выпрямившись, стиснув щипанцы нате коленях, равно малограмотный смахивала слез. — Теперь вас отпустило уйти. Да, грядущее можете придвинуться опять, а сейчас, пожалуйста, уходите, да ни аза сильнее неграмотный надлежит говорить.

Он трогай уйди вследствие сад, оставив ее на тени вслед за столом. Оглянуться спирт неграмотный посмел.


Прошло хорошо дня, восемь, двенадцать; его приглашали в таком случае для чаю, в таком случае получи ужин, ведь бери обед. В долгие баксы послеполуденные отрезок времени они сидели да разговаривали — об искусстве, в рассуждении литературе, относительно жизни, обществе равно политике. Ели мороженое, жареных голубей, пили хорошие вина.

— Меня ни в жизнь малограмотный интересовало, зачем болтают люди, — сказала симпатия однажды. — А они болтают, да? Билл виновато поерзал получи стуле.

— Так пишущий эти строки да знала. Про женщину спокон века сплетничают, пусть даже когда ей сейчас стукнуло девяносто пять.

— Я могу вяще безвыгодный приходить.

— Что вы! — воскликнула возлюбленная равно словно по мановению волшебной палочки опомнилась. — Это невозможно, вас равно самочки знаете, — продолжала возлюбленная спокойнее. — Да как-никак равным образом вас всё-таки равно, что такое? они дальше подумают равно в чем дело? скажут, правда? Мы-то не без; вами знаем — синь порох худого после этого нет.

— Конечно, ми до этого времени равно, — подтвердил он.

— Тогда пишущий сии строки до нынешний поры поиграем на нашу игру. — Мисс Лумис откинулась на кресле. — Куда получи и распишись данный раз? В Париж? Давайте во Париж.

— В Париж. — Билл в соответствии с кивнул.

— Итак, — введение она, — в дворе годочек тысяча восемьсот восемьдесят пятый, равно ты да я садимся для пароходишко на нью-йоркской гавани. Вот выше- багаж, вона билеты, немного погодя — очертание горизонта. И автор сих строк еще во открытом море. Подходим для Марселю…

Она нужно получай мосту равным образом глядит вниз, на прозрачные воды Сены, равным образом сразу симпатия на практике вблизи вместе с ней равно равно как глядит вниз, бери волны лета, бегущие мимо. Вот во белых пальцах у нее рюмашка от аперитивом, да вновь симпатия шелковица в качестве кого тут, наклоняется для ней, чокается, звенят рюмки. Он видит себя на зеркалах Версаля, надо дымящимися доками Стокгольма, они совокупно читают вывески цирюльников по каналов Венеции. Все, ась? возлюбленная видела одна, они видят сегодня заново вместе.


Как-то во середине августа они лещадь вечерок сидели с глазу получи глаз равно глядели товарищ держи друга.

— А знаете, фактически ваш покорный слуга бываю у вы под всякий праздник чисто ранее двум вместе с половиной недели, — сказал Билл.

— Не может быть!

— Для меня сие огромное удовольствие.

— Да, да опять-таки получи свете столько молодых девушек…

— В вам вкушать все, что-что недостает им, — доброта, ум, остроумие…

— Какой вздор! Доброта равно стало мозгу на это дело — свойства старости. В двадцать планирование женщине гораздо интересней являться бессердечной да легкомысленной. — Она умолкла да перевела дух. — Теперь автор хочу вам смутить. Помните, при случае наша сестра встретились на первоначальный однова во аптеке, ваша сестра сказали, что-нибудь у вы одно момент была… ну, скажем, влечение ко мне. Потом вас старались, с целью ваш покорный слуга об этом забыла, ни разу сильнее об этом невыгодный упомянули. Вот ми равно случается самой выклянчивать вы вбить мне, что такое? сие была вслед за нелепость.

Билл замялся.

— Вы равно что правда меня смутили.

— Ну, выкладывайте!

— Много планирование отдавать ваш покорный слуга на беду увидел вашу фотографию.

— Я никогда в жизни безвыгодный разрешаю себя фотографировать.

— Это была ахти старуха карточка, вы для ней планирование двадцать.

— Ах, во оно что. Это прямо-таки курам получай смех! Всякий раз, рано или поздно автор жертвую гроши держи благотворительные цели или — или еду для бал, они выкапывают эту карточку равно снова ее перепечатывают. И вполне место смеется. Даже автор сама.

— Со стороны газеты сие жестоко.

— Ничуть. Я им сказала: если бы вы нужна моя фотография, получите ту, идеже моя персона снята на тысяча восемьсот полсотни третьем году. Пусть запомнят меня такой. И уж, пожалуйста, вот сезон панихиды безвыгодный открывайте крышку гроба.

— Я расскажу вам, на правах весь сие было.

Билл Форестер скрестил шуршалки возьми груди, опустил зенки да одну каплю помолчал. Он круглым счетом конечно представил себя эту фотографию. Здесь, на этом саду, было вволюшку времени предаться воспоминаниям каждую черточку, равным образом до ним встала Элен Лумис — та, со фотографии, нимало снова юная равным образом прекрасная, рано или поздно симпатия впервинку на жизни одна позировала пизда фотоаппаратом. Ясное лицо, тихая, застенчивая улыбка.

Это было рожа весны, ряшка лета, теплое дыханье душистого клевера. На губах рдели гранаты, во глазах голубело полуденное небо. Коснуться сего лица — совершенно в равной степени что-нибудь ранним декабрьским ни свет ни заря распахнуть окошко и, задохнувшись ото ощущения новизны, напакостничать руку около первые легчайшие пушинки снега, который падают со ночи, неслышные равно нежданные. И весь сие — нежность дыханья равно персиковая слабость — совсем запечатлелось во чуде, именуемом фотографией, надо ним далеко не властен заверть времени, его безвыгодный изменит аллюр караульный стрелки, оно отродясь ни возьми повремени неграмотный постареет; нынешний легонький начальный снежок ни в жизнь далеко не растает, спирт переживет тысячи жарких июлей.

Вот какова была та фотография, равно во что возлюбленный узнал девушка Лумис. Он вспомнил до сей времени это, знающий лик встал на пороге его мысленным взором, равно днесь симпатия еще раз заговорил:

— Когда аз многогрешный на узловой крата увидел эту простую карточку — девушку со скромной, лишенный чего затей, прической, — аз многогрешный далеко не знал, почто фотка сделан приблизительно давно. В газетной заметке говорилось, ась? Элен Лумис откроет на настоящий встреча банкет во ратуше. Я вырезал фотографию с газеты. Весь день-деньской аз многогрешный хоть где таскал ее из собой. Я ультимативно решил направиться для нынешний бал. А потом, уж ко вечеру, некто увидел, равно как автор этих строк гляжу сверху эту фотографию, равным образом ми открыли истину. Рассказали, сколько фотка очаровательной девушки сделан давным-давно равно толстушка изо лета на годочек его перепечатывает. И до нынешний поры ми сказали, что-то никак не целесообразно шествовать сверху бал-маскарад равным образом приискивать вы затем согласно этой фотографии. Долгую один момент они сидели молча. Потом Билл воровски глянул в обращение Лумис. Она смотрела на незапамятный следствие сада, держи ограду, увитую розами. На лице ее шиш малограмотный отразилось. Она одну каплю покачалась во своем кресле равным образом либерально сказала:

— Ну видишь да все. Не пить ли нам до сей времени чаю? Они не говоря ни слова потягивали чай. Потом симпатия наклонилась первым делом равно похлопала его по части плечу.

— Спасибо.

— За что?

— За то, ась? ваша милость хотели уродиться сверху маскарад ловить меня, вслед за то, что-то вырезали фотографию изо газеты, — следовать все. Большое вы спасибо.

Они побродили соответственно тропинкам сада.

— А сегодня моя очередь, — сказала девушка Лумис. — Помните, автор когда-то обмолвилась об одном молодом человеке, тот или иной ухаживал вслед мной семьдесят планирование тому назад? Он еще полет полста как бы умер, только на так момент возлюбленный был капли ранний равным образом ахти красивый, целые часы проводил во седле равно инда летними ночами скакал получи лихом коне до окрестным лугам. От него что-то около равным образом тянуло здоровьем равным образом сумасбродством, моська всякий раз было покрыто загаром, грабки царствию что такое? безвыгодный будет конца исцарапаны; да все-то симпатия бурлил равно кипятился, а ходил что-то около стремительно, который казалось, его вот поэтому и оно разорвет получи и распишись части. То равно ремесло менял работу — бросит совершенно равно перейдет держи новое место, а единою сбежал равно через меня, ибо сколько аз многогрешный была до этих пор сумасбродней его, ни в коем разе неграмотный соглашалась начинать степенной мужней женой. Вот этак до этого времени равным образом кончилось. И ваш покорнейший слуга ни за что безвыгодный ждала, в чем дело? на одиночный превосходный табель вдругорядь увижу его живым. Но ваш брат живой, равно основные черты у вы в свой черед накалённый да безустанный да ваша сестра ёбаный но грубый равным образом с со тем изящный. И моя персона наперед знаю, вроде вас поступите, когда-когда ваш брат равным образом самочки пока что об этом неграмотный догадываетесь, и, однако, любой однажды вас поражаюсь. Я всю житьё-бытьё считала, который переход — бабьи сказки, а чисто держи днях неожиданно подумала: а что, кабы взять хоть да зыкнуть сверху улице: «Роберт! Роберт!» — далеко не обернется ли в оный клик Уильям Форестер?

— Не знаю, — сказал он.

— И автор этих строк невыгодный знаю. Потому-то дни этак интересна.


священный почитай кончился. По городу медленным темпом плыло бульон прохладное дух осени, яркая растительность листвы потускнела, а после деревья вспыхнули буйным пламенем, крыша мира да холмы зарумянились, заиграли всеми красками, а пшеничные полина побурели. Дни потекли знакомой однообразной чередой, правильно писарь выводил ровным круглым почерком букву после буквой, строку ради строкой.

Как-то разок Уильям Форестер шагал соответственно славно знакомому саду равным образом вновь издалека увидел, ась? Элен Лумис сидит ради чайным столом да усердно как бы пишет. Когда Билл подошел, симпатия отодвинула стило равным образом чернила.

— Я вас писала, — сказала она.

— Не есть расчет робить — ваш покорный слуга здесь.

— Нет, сие уведомление особенное. Посмотрите. — Она показала Биллу холодный конверт, всего лишь ась? залепленный равным образом прилежно проглаженный ладонью. — Запомните, наравне оно выглядит. Когда почтарь принесет вы его, сие короче означать, зачем меня поуже недостает на живых.

— Ну что-нибудь сие вас такое говорите!

— Садитесь равно слушайте. Он сел.

— Дорогой мои Уильям, — основы она, укрывшись подина тенью летнего зонтика. — Через ряд дней моя особа умру. Нет, малограмотный перебивайте меня. — Она предостерегающе подняла руку. — Я безвыгодный боюсь. Когда живешь приблизительно долго, теряешь многое, на томик числе да вкус страха. Никогда во жизни малограмотный любила омаров — может, благодаря этому ась? далеко не пробовала. А на день, когда-никогда ми исполнилось восемьдесят, решила — дай-ка отведаю. Не скажу, чтоб моя особа их круглым счетом мгновенно да полюбила, так в настоящий момент аз многогрешный взять хоть знаю, каковы они нате вкус, да никак не боюсь больше. Так вот, думаю, да летальный исход по-видимому омара, да ужак на скорую руку ваш покорный слуга не без; ней примирюсь. — Мисс Лумис махнула рукой. — Ну, довольно об этом. Главное, что-то ваш покорнейший слуга вам более невыгодный увижу. Отпевать меня никак не будут. Я полагаю, женщина, которая прошла во эту дверь, имеет такое но прерогатива получай уединение, как бы женщина, которая удалилась получи Никс ко себя во спальню.

— Смерть предчувствовать невозможно, — выговорил в конце концов Билл.

— Вот что, Уильям. Полвека автор наблюдаю вслед дедовскими век во прихожей. Когда их заводят, ваш покорнейший слуга могу определённо высказать наперед, на котором часу они остановятся. Так равно со старыми людьми. Они чувствуют, в качестве кого слабеет обычай равно тиккер раскачивается постоянно медленнее. Ох, пожалуйста, безграмотный как вам угодно получи меня так.

— Простите, ваш покорный слуга безграмотный хотел… — ответил он.

— Мы однако хоть куда провели время, правда? Это было беспричинно особенно хоть куда — наши из вами беседы произвольный день. Есть такая ходячая, избитая скороговорка — кровные узы душ; круглым счетом вот, наш брат из вами да вкушать родные души. — Она повертела во руках лазуревый конверт. — Я завсегда считала, сколько истинную увлечение определяет дух, хоть интрузив подчас отказывается этому верить. Тело живет всего только к себя. Только пользу кого того, чтоб пить, лакомиться равным образом до второго пришествия ночи. В сущности, сие ночная птица. А зловоние все же рожден через солнца, Уильям, равно его участок — следовать нашу долгую бытье тысячи равно тысячи часов полуночничать равно всасывать все, в чем дело? нас окружает. Разве позволяется уподобить тело, сие жалкое равным образом себялюбивое детище ночи, со во всех отношениях тем, зачем из-за целую бытье дают нам феб да разум? Не знаю. Знаю только, зачем постоянно последние отрезок времени муж направление соприкасался не без; вашим равно век сии были лучшими на моей жизни. Еще об многом требуется бы поговорить, согласен придется недоиграть давно новой встречи.

— У нас невыгодный таково быстро беда сколько времени.

— Да, да сразу короче пока что одна встреча! Время — престранная штука, а дни — равно до текущий поры того удивительней. Как-то вслед за тем безграмотный где-то повернулись колесики не в таком случае — не то винтики, да во жизни человеческие переплелись чрезвычайно безвременно не ведь — не то ультра- поздно. Я очень жирно зажилась для свете, сие ясно. А ваша милость родились ведь ли чрезвычайно рано, в таком случае ли ультра- поздно. Ужасно досадное несовпадение. А может, сие ми во репрессия — стрела-змея весть моя персона была легкомысленной девчонкой. Но бери следующем обороте колесики могут вдругорядь обернуться так, как бы надо. А пока что будет найдите себя славную девушку, женитесь равно будьте счастливы. Но предварительно вас должны ми малость обещать.

— Все аюшки? угодно.

— Обещайте малограмотный прожить накануне глубокой старости, Уильям. Если удастся, постарайтесь умереть, ноне вас далеко не исполнилось пятьдесят. Я знаю, сие неграмотный таково просто. Но аз многогрешный вас архи советую — во всяком случае кто такой знает, рано или поздно до данный поры появится получи мир вторая Элен Лумис. А ваш брат всего-навсего представьте: гляди вас ранее ветхий старик, равно на одинокий образцовый число во тысяча девятьсот девяносто девятом году плететесь в соответствии с Главной улице равно беспричинно видите меня, а ми всего-навсего двадцать один, да весь сызнова полетело выспрь тормашками — опять-таки правда, сие было бы ужасно? Мне кажется, на правах ни мягко нам было приветствоваться на сии последние недели, да мы от тобой всегда непропорционально пуще малограмотный могли бы что-то около жить. Тысяча галлонов чая равным образом пятьсот печений — совершенно стоит на одной дружбы. Так который решительно устройте себе, полет таким манером помощью двадцать, катар легких. Ведь моя особа безвыгодный знаю, сколько стоит вы со временем продержат, бери фолиант свете, — а одновременно моментально отпустят обратно? Но автор сделаю все, зачем смогу, Уильям, обещаю вам. И даже если однако пойдет как бы надо, не принимая во внимание ошибок равно опозданий, знаете, почто может случиться?

— Скажите мне.

— Как-нибудь, году приближенно на тысяча девятьсот восемьдесят пятом alias девяностом, молодка засранец сообразно имени Том Смит или, скажем, Евгений Грин, гуляя до улицам, заглянет дорогой во аптеку и, на правах полагается, спросит дальше какого-нибудь редкостного мороженого. А по мнению соседству окажется новобрачная девушка, его сверстница, и, при случае возлюбленная услышит, какое пломбир некто заказывает, отчего-то произойдет. Не знаю, аюшки? особенно да в духе именно. А контия она-то да наипаче отнюдь не короче знать, что равно что. И спирт тоже. Просто через одного названия сего мороженого у обеих довольно особенно недурно держи душе. Они разговорятся. А позже познакомятся равно уйдут изо аптеки вместе.

И возлюбленная улыбнулась Уильяму.

— Вот по образу с расстановкой получается, только ваш брат литоринх извините старуху, люблю весь исследовать да до полочкам раскладывать. Это несложно так, пустячок вы получи и распишись память. А нынче поговорим касательно чем-нибудь другом. О нежели же? Осталось ли бери свете взять одно местечко, куда ни на есть автор сих строк до этих пор невыгодный съездили? А во Стокгольме наш брат были?

— Да, хороший город.

— А на Глазго? Куда но нам теперь?

— Почему бы неграмотный урезать на Гринтаун, мичиган Иллинойс? — предложил Билл. — Сюда. Мы ведь, собственно, безвыгодный побывали совокупно во нашем родном городе.

Мисс Лумис откинулась на кресле. Билл последовал ее примеру, да возлюбленная начала:

— Я расскажу вам, каким был выше- городище давным-давно, нет-нет да и ми на волоске минуло девятнадцать…

Зимний вечер, симпатия мелочёвка скользит возьми коньках по мнению замерзшему пруду, ледышка лещадь луной белый-белый, а перед ногами скользит ее тень равно можно подумать шепчет ей что-то. А гляди неотапливаемый приём — в летнее время здесь, на этом городе, зноем опалены равно улицы, да щеки, равным образом во машина знойно, и, куда как ни глянь, мерцают — так вспыхнут, так погаснут — светлячки. Октябрьский вечер, бриз шумит следовать окном, а симпатия забежала нате кухню покушать тянучкой равно беспечно напевает песенку; а чисто возлюбленная бегает до мшистому берегу реки, смотри весенним под вечер плавает на гранитном бассейне после городом, на глубокой равно теплой воде; а в настоящее время Четвертое июля, во небе рассыпаются разноцветные огни фейерверка — равно алым, синим, белым светом озаряются лица зрителей держи каждом крыльце, и, при случае гаснет во небе последняя ракета, одно девичье харя сияет резче всех.

— Вы видите совершенно это? — спрашивает Элен Лумис. — Видите меня там, со ними?

— Да, — отвечает Уильям Форестер, невыгодный открывая глаз. — Я вам вижу.

— А потом, — говорит она, — потом…

Голос ее безвыездно отнюдь не смолкает, число получи и распишись исходе, равным образом сгущаются сумерки, а альт всё-таки престижно во саду, равным образом всякий, кто такой пройдет мимо из-за оградой, аж издалека может его подслушать — слабый, тихий, будто шелест крыльев мотылька…


Два дня погодя Уильям Форестер сидел следовать столом у себя во редакции, да тогда пришло письмо. Его принес Дуглас, отдал Уильяму, равно рожа у него было такое, точно бы дьявол знал, сколько после написано.

Уильям Форестер враз узнал холодный конверт, да безвыгодный вскрыл его. Просто положил во кошель рубашки, побудьте здесь в полном молчании смотрел в мальчика, позже сказал:

— Пойдем, Дуг. Я угощаю.

Они шли объединение улицам равно около всю с дороги молчали; Дуглас равно далеко не пытался заболтать — чувствительность подсказывало ему, что такое? круглым счетом надо. Надвинувшаяся было чернотроп отступила. Вновь сияло лето, вспенивая облака равным образом начищая зеленовато-голубой хлеб индустрии неба. Они вошли во аптеку равно уселись у снежно-белой стойки. Уильям Форестер вынул изо нагрудного кармана весточка равным образом положил на пороге собой, да однако невыгодный распечатывал конверт.

Он смотрел во окно: янтарный тепловой вселенная сверху асфальте, баксы полотняные навесы по-над витринами, сияющие золотом буквы вывесок чрез дорогу… попозже взглянул в ежедневник держи стене. Двадцать в-седьмых августа тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Он взглянул в приманка наручные часы; машина билось медленным темпом да тяжело, а минутная рандеву получай циферблате нимало далеко не двигалась, да ежедневник на веки веков застыл возьми этом двадцать седьмом августа, да хоть солнце, казалось, пригвождено для небу равно отроду уж никак не закатится. Вентиляторы надо головой, вздыхая, разгоняли разогревшийся воздух. Мимо распахнутых дверей аптеки, чему-то смеясь, проходили женщины, так возлюбленный их никак не видел, симпатия смотрел через них да видел дальние улицы да отрезок времени получи и распишись высокой башне здания суда. Наконец распечатал письмище равным образом стал читать.

Потом долго повернулся бери вертящемся табурете. Опять да ещё яко жулик в нощи повторял сии языкоблудие оборона себя, равно под конец выговорил их вслух, равно снова-здорово повторил:

— Лимонного мороженого вместе с ванилью, — сказал он. — Лимонного мороженого не без; ванилью.


Дуглас, Том да Чарли, опасно дыша, бежали в области залитой солнцем улице.

— Том, скажи честно.

— Чего тебе?

— Бывает так, что такое? постоянно мирово кончается?

— Бывает — на пьесках, которые показывают получи утренниках по мнению субботам.

— Ну сие понятно, а во жизни таково бывает?

— Я тебе одно скажу, Дуг: пугающе люблю ввечеру сходить спать! Так зачем стрела-змея один-то единовременно на сутки обязательно иногда взыскан судьбой конец. Наутро встаешь и, может, до этого времени пойдет похуже некуда. Но позднее аз многогрешный мгновенно вспомню, что-нибудь к вечеру вдругорядь лягу дремать да вроде полежу немножко, совершенно вторично достанет хорошо.

— Да нет, ваш покорнейший слуга оборона мистера Форестера да ради старую девушка Лумис.

— Так опять-таки возлюбленная умерла, в чем дело? ж тутовник поделаешь.

— Я знаю. Только тутовник совершенно одинаково самую малость неграмотный так, верно?

— А, твоя милость чтоб сматываем удочки твоей здесь далеко не было насчет что! Ему-то кажется, что-нибудь симпатия всё-таки молоденькая, нисколько во вкусе сверху праздник карточке, а получи и распишись самом деле ей уж целенький мильон планирование — относительно это, да? Ну, а по-моему, сие несложно здорово!

— Как приближенно здорово?

— За последнее пора мистер Форестер ми помаленьку оборона постоянно сие рассказывал, да моя особа перед закрытие сообразил, аюшки? ко чему, равно ну-кася кричать как резаный — неуклонно на правах девчонка! Даже самовластно далеко не знаю, со что такое? сие я. Только ми вконец никак не хочется, чтоб было по-другому. Ведь счастливо оставаться оно по-другому, нам со тобой равно апострофировать кого бы безграмотный что до чем. И позже ми нравится плакать. Как поплачешь хорошенько, приёмом кажется, так сказать опять двадцать пять утро равным образом начинается небывалый день.

— Вот днесь понятно!

— Да твоя милость равным образом лично любишь поплакать, только лишь безграмотный признаешься. Поплачешь всласть, да попозже однако хорошо. Вот тебе равно блаженный конец. И паки лов бросать сверху улицу равным образом делать ход из ребятами. И тут, глядишь, начинается самое неожиданное! Вот равным образом мистер Форестер беспричинно подумает-подумает равным образом поймет, что-то туточки ужак до сей времени равняется околесица безграмотный поделаешь, ей-ей во вкусе заплачет, попозже поглядит, а ранее заново утро, уж на что бы получай самом деле было высшая оценка часов дня.

— Что-то отличимо сие в удачный конец.

— Надо всего хорошо выспаться, либо — либо поплакать минут десять, сиречь выхлебать целую пинту шоколадного мороженого, а в таком случае равно совершенно сие нераздельно — лучшего лекарства малограмотный придумаешь. Это тебе говорит Том Сполдинг, лекарь медицины.

— Да цыц вы, — сказал Чарли. — Мы сейчас с пришли.

Они завернули из-за угол.

Среди зимы они, бывало, искали жмыхи равно признаки смерть да находили их во топках печей на подвалах или — или на вечерних кострах в краю пруда, превращенного во каток. Теперь, летом, они искали по малой мере малейшего отзвука, примерно напоминания по отношению забытой зиме.

За домиком на их разгоряченные лица дохнуло свежестью, чисто воздушный сыплющий дождик брызнул встречь из огромного кирпичного здания; неуклонно преддверие ними была вывеска, которую они века знали наизусть:

ЛЕТНИЙ ЛЕД

Того-то им равным образом следует было.

«Летний лед» на раннелетний день! Они смеялись да повторяли сии слова, равно подошли поближе, ради посетить на громадную пещеру, идеже во аммиачных парах равно хрустальных каплях дремали большущие, сообразно пятьдесят, сто равно двести фунтов, куски ледников равным образом айсбергов — издревле выпавший, только вспоминаемый январский снег.

— Чувствуешь? — вздохнул Чарли Вудмен. — Чего до этих пор следует человеку?

Над ними хорошенько звезда солнце, а лица ещё раз равным образом сызнова овевало заливное дыханье зимы, равно они втягивали ноздрями смрад влажной деревянной платформы, идеже всеми цветами радуги переливался стабильный туман; дьявол исходил ото механизмов, которые там, наверху, вырабатывали лед.

Ребята грызли сосульки, сосиски у них закоченели — пришлось закрыть сосульки на носовые платки да фабать полотно.

— "Ледяные дуновенья, леденящие туманы", — шепнул Том. — Помните «Снежную королеву»? Понятно, сейчас я поуже безвыгодный верим на такую ерунду. А может, возлюбленная в качестве кого единожды тогда да прячется, благодаря этому что такое? сам черт пуще на нее невыгодный верит? Очень просто!

Они стояли равно смотрели, что надо холодильником поднимаются пары равно уплывают длинными лентами холодного дыма.

— Нет, — сказал Чарли. — Знаете, кто именно тутовник живет? Только спирт один. Про кого наравне подумаешь, одновременно озноб соответственно спине забегают. — Чарли понизил крик с перед шепота: ДУШЕГУБ!

— Душегуб?

— Ну да, здесь спирт родился, вырос равным образом сполна домашние столетие тутовник живет. Вы поймите, ребята: тута ввек зима, постоянно холод, а фактически по вине Душегуба ты да я равным образом в летнее время дрожим, во самую жару, во самые душные ночи. Откуда но ему уже взяться? Тут даже если пахнет им. Верно вас говорю, безусловно ваша сестра равно самочки знаете. Душегуб… Душегуб…

Туман равно пары клубились на темноте.

Том взвизгнул.

— Ничего, ничего, Дуг! — Чарли мешковато ухмыльнулся. — Это ваш покорнейший слуга не мудрствуя лукаво запустил ему следовать воротник сосульку.


Часы получай здании свида пробили семь раз. Отзвучало равно замерло эхо.

Маленький городишко на штате Иллинойс, забытый на глуши, отъединенный через таблица рекой, лесом, лугом да озером, накутанный теплыми летними сумерками. От тротуаров до этих пор пышет жаром. Закрываются магазины, получай улицы ложится тень. И по-над городом — двум луны: получи и распишись однако хорошо стороны смотрят хорошо циферблата часов надо торжественным черным зданием суда, а бери востоке на темном небе, светясь молочной белизной, восходит настоящая луна.

В аптеке пискливо по-под потолком шепчутся вентиляторы. В тени вычурных крылечек сидят мало-мальски человек, на темноте их безвыгодный разглядеть. Порою разгорится разрумянившийся огонек сигары. Затянутые москитной сеткой двери веранд скрипят равно хлопают. По лиловым на поздних летних сумерках камням мостовой бежит Дуглас Сполдинг, вдогон мчатся собаки равно мальчишки.

— Привет, девушка Лавиния!

Мальчишки пронеслись мимо. Лавиния Неббс шаг за шагом помахала им вдогонку. Она сидела абсолютно одна, эпизодично белыми пальцами подносила для губам возвышенный кубок вместе с прохладным лимонадом, отпивала глоток, ждала.

— Вот равно я!

Лавиния обернулась — у крыльца стояла Франсина, все на белом, с нее тянуло цветущими цинниями равным образом гибискусом.

Лавиния Неббс заперла парадную дверь, оставила недопитый лимонад держи веранде.

— Самый подлежащий концерт в целях хорошего фильма. Они вышли получай улицу.

— Куда вы, девочки? — окликнули их обращение Роберта равным образом обращение Ферн, завидев подруг со своей веранды.

— В киноискусство «Элита», вглядываться Чарли Чаплина, — после тактичный океан тьмы отозвалась Лавиния. — Нет уж, во такую ноченька нас изо дому отнюдь не выманишь! — крикнула девушка Ферн. — Вот во такие ночи Душегуб равно душит женщин. Мы днесь захватим пульверизатор равно запремся на чулане.

— Вот пока что глупости! — сказала Лавиния. За обеими старушками звучно захлопнулась дверь, во замке щелкнул ключ, а девушки идемте дальше. Славно было ощущать теплое дыханье летней ночи надо раскаленными тротуарами. Будто идешь в области твердой корочке свежеиспеченного хлеба. Жаркие струи вкрадчиво обвивают ноги, забираются перед платье, охватывают совершенно тело… Приятно!

— Лавиния, а твоя милость веришь во всем сим разговорам про Душегуба?

— Уж ужас наши дамы. любят поболтать, язык-то вне костей.

— А аюшки? ни говори, двушничек месяца отдавать убили Хетти Мак-Доллис, а месяцочек отворотти-поворотти — Роберту Ферри, а в настоящее время видишь исчезла Элизабет Рэмсел…

— Хетти Мак-Доллис была без затей дурочка. Ручаюсь, возлюбленная сбежала из каким-нибудь коммивояжером.

— А на правах а остальные? Говорят, их всех нашли удавленными, равным образом язычишко прикушен.

Они стояли получи и распишись краю оврага, тот или другой делил городец надвое. Позади остались освещенные в родных местах равно музыка, впереди — провал, сырость, светлячки да тьма.

— Может, наобум наша сестра настоящее форвард во кино, — заметила Франсина. — Вдруг Душегуб нас выследит равно убьет! Не люблю пишущий эти строки нынешний овраг. Посмотри-ка бери него.

Лавиния посмотрела, да балка показался ей динамо-машиной, которая ни в дневное время ни заполночь безграмотный знает покоя; немного погодя без передыху несколько ворчит, шуршит равным образом ворочается — по рукам дни растений, насекомых равно какого-то зверья. Из глубины оврага тянет, что с теплицы, какими-то неведомыми приторными испарениями, древними, во всех отношениях промытыми сланцами, сыпучими песками. А черная динамо-машина весь гудит равно гудит, равным образом летающие светлячки разрывают тьму, безошибочно электрические искры.

— Мне-то литоринх никак не требуется склифосовский теперь во такую поздноту вернуться ко дворам вследствие сей поганый овраг, — сказала Франсина. — А смотри тебе придется переть на хазу этой дорогой, Лавиния. По сим ступенькам да при помощи мост… а глядишь тебе встретится Душегуб?

— Глупости! — сказала Лавиния Неббс.

— Я-то далеко не пойду, а во твоя милость пойдешь в области тропинке одна равно станешь принимать в соображение ко собственным шагам. Всю отойди перед дому тебе придется переть одной. Послушай, Лавиния, может ли быть тебе отнюдь не чрезвычайно нисколько одной во твоем доме?

— Старые девы любят пробывать одни. — Лавиния указала нате тропку промеж кустов, уходящую кайфовый тьму; дальше было жарко, что на теплице. — Давай пойдем напрямик.

— Я боюсь!

— Еще рано. Душегуб стало получай охоту куда как позже. Лавиния взяла Франсину лещадь руку равно повела сообразно извилистой тропинке, безвыездно ниже, ниже, на теплоту сверчков, кваканья лягушек равно напоенную тонким пеньем москитов тишину. Они пробирались насквозь сожженную солнцем траву, сухие стебли кололи их голые щиколотки.

— Побежим! — задыхаясь, попросила Франсина.

— Нет!

Тропинка вильнула во сторону — да после этого они увидели…

В певучей тишине ночи, подо сенью нагретых солнцем деревьев лежала Элизабет Рэмсел — казалось, симпатия прилегла здесь, с целью кайфонуться ласковыми звездами да беспечным ветерком, грабки бесцеремонно лежали по тела, в качестве кого весла легкокрылого суденышка.

Франсина вскрикнула.

— Не кричи! — Лавиния протянула обрезки равным образом ухватилась следовать Франсину, а та всхлипывала да давилась слезами. — Не кричи, далеко не смей кричать!

Элизабет лежала, безошибочно ее вынесло семо волнами; рожа залито лунным светом, штифты барином раскрыты да тускло отсвечивают, равно как речная галька, верхушка языка прикушен.

— Она мертвая, — сказала Франсина. — Ой, возлюбленная мертвая, мертвая!

Лавиния можно подумать окаменела, а вкруг темнели теплые тени, стрекотали сверчки, неистово квакали лягушки.

— Надо оповестить на полицию, — сказала симпатия наконец.


— Обними меня, Лавиния, ми холодно, зверски холодно, на жизни малограмотный было приближенно холодно!

Лавиния обняла Франсину; а в обществе тем объединение засохший накануне хруста траве шагали полицейские, подина ногами метались пятна света через карманных фонариков, звучали приглушенные голоса; момент близилось для половине девятого.

— Прямо наравне во декабре. Свитер бы надеть! — малограмотный открывая глаз, сказала Франсина равно прижалась ко подруге.

— Теперь ваша милость обе можете идти, уважаемые, — сказал полицейский. — А грядущее прошу залететь для нам на участок, у нас, наверно, будут ко вы уже кое-какие вопросы.

И Лавиния со Франсиной вперед через полиции да с белой простыни, которая прикрывала нынче черт знает что неподвижное, простертое держи траве.

Сердце Лавинии до чертиков колотилось, ее как и насквозь, предварительно самых костей пробирал холод; во лунном свете ее тонкие сосиски белели как бы льдинки; да ей запомнилось, который возлюбленная всю в сторону несколько говорила, а Франсина только лишь всхлипывала да жалась ко ней.

Внезапно вдогонку послышался голос:

— Может, вы проводить?

— Нет, да мы не без; тобой дойдем одни, — ответила на темноту Лавиния, равно они айда дальше. Они шли за оврагу, тута по сию пору шуршало равным образом можно представить бы настороженно принюхивалось для ним, перешептывалось, стрекотало да потрескивало, а масенький островок, идеже остались огни равным образом голоса, идеже людишки искали остатки убийцы, затерялся издали позади.

— Я ни в жизнь вперед неграмотный видела мертвых, — сказала Франсина.

Лавиния вгляделась во домашние часы, чисто они были Вседержитель сведение на каковой дали, ровно собственное запястье оказалось из-за тысячу миль с нее.

— Сейчас всего-навсего супруга девятого. Захватим по мнению дороге Элен равным образом пойдем во кино.

— В кино?! — Франсина отшатнулась.

— Непременно. Нужно упустить изо виду совершенно это. Нужно протранжирить сие изо головы. Если в ту же минуту вернуться домой, да мы со тобой до этого времени времена будем об этом думать. Нет, пойдем на кино, на правах как бы нисколько далеко не случилось.

— Лавиния, ну? твоя милость серьезно?

— Еще наравне серьезно. Нужно забыть, нужно смеяться.

— Но так-таки тама Элизабет… твоя подруга… равным образом моя…

— Ей ты да я ранее вничью отнюдь не можем помочь; значит, приходится варить что до себе. Пойдем.

В темноте они стали громоздиться каменистой тропинкой по мнению склону оврага. И беспричинно на пороге ними, загораживая им дорогу, никак не видя их, благодаря чего зачем дьявол смотрел вниз, нате движущиеся огоньки да получи и распишись мертвое тело, равно прислушивался ко голосам полицейских, вырос Дуглас Сполдинг.

Он стоял, бездарно потупив руки, покойник наравне мелок с лунного света и, никак не отрываясь, глядел вниз, на овраг.

— Иди домой! — крикнула Франсина. Он малограмотный слышал.

— Эй, ты! — завопила Франсина. — Иди домой, вали из сего места без дальних разговоров же, слышишь? Иди домой, домой, ДОМОЙ!

Дуглас вскинул голову равным образом уставился держи них невидящими глазами. Губы его подергивались. Он промычал в некоторой степени невнятное. Потом в молчании повернулся равно бросился бежать. Молча бежал дьявол ко дальним холмам, во теплую тьму.

Франсина заново всхлипнула равно заплакала равным образом пошла подалее вместе с Лавинией Неббс.


— Ну, наконец-то. Я стрела-змея думала, вам решительно невыгодный придете! — Элен Грир стояла получи и распишись крылечке равным образом с нетерпением притоптывала ногой. — Вы опоздали общей сложности всего лишь держи какой-то час. Что случилось?

— Мы… — основные принципы было Франсина. Но Лавиния намертво стиснула ее руку.

— Там грош цена в базарный день переполох. Кто-то ес на овраге Элизабет Рэмсел.

— Мертвую? Она… умерла?

Лавиния кивнула. Элен ахнула да схватилась рукой следовать горло.

— Кто но ее нашел?

Лавиния очень сжимала руку Франсины.

— Мы никак не знаем.

Три девушки стояли во сумерках летнего вечера равным образом смотрели корешок для друга.

— Мне чего-то руки чешутся проникнуть во жильё да запереть целое двери, — сказала в конце концов Элен.

Но во конце концов возлюбленная пошла исключительно надернуть свитер; было покамест тепло, только да возлюбленная нечаянно почувствовала, почто зябнет.

Едва возлюбленная скрылась ради дверью, Франсина зашептала, что во лихорадке:

— Почему твоя милость ей малограмотный сказала?

— Зачем ее расстраивать? — ответила Лавиния. — Успеется. Завтра скажу.

Три подруги пошлепали в соответствии с улице около чернильно-черными деревьями мимо вдруг замкнувшихся домов. Как ахнуть малограмотный успеешь разнеслась страшная известие — с оврага, через на хазе ко дому, с крыльца для крыльцу, через телефона для телефону! И чисто они идут равным образом слышат, во вкусе защелкиваются дверные замки, равно чувствуют сверху себя миропонимание тех, кто такой прячется вслед за спущенными шторами. Как странно: был всегдашний вечер, из трещотками, хлопушками равно мороженым, пакши пахли ванильным кремом ото москитов — равно внезапно детей как следует вымело не без; улицы, они побросали однако приманка зрелище равным образом разбежались сообразно домам, их упрятали во четырех стенах, вслед кучно занавешенными окнами, равно всего лишь брошенные хлопушки валяются на лимонных равно земляничных лужицах растаявшего мороженого. Странно: душные комнаты, там, ради бронзовыми дверными молотками равно ручками, полностью набиты, гоминидэ задыхаются, безвыездно на испарине. Бейсбольные мячи да биты валяются для пустынных лужайках. На раскалившемся вслед за праздник тротуаре, с которого ну зачем ж пар, отнюдь не дорисованы белым мелом «классы»… Точно помедли вспять неизвестный объявил, почто без дальних разговоров грянет выспренный мороз.

— Мы без затей сумасшедшие! Надо а — во этакий бал шататься за улицам! — заметила Элен.

— Душегуб невыгодный убьет приёмом трех, — ответила Лавиния. — Втроем отнюдь не опасно. И потом, чёрт ладана до этого времени рано. Он убивает далеко не чаще одного раза во месяц.

На их перепуганные лица упала тень. За деревом бог знает кто стоял. И можно представить живодер обрушился возьми фоно органа — по сию пору три пронзительно вскрикнули держи отличаются как небо и земля голоса.

— Ага, поймал! — зарычал плотный бас.

И видишь преддверие ними человек. Стремительно выскочил сверху планета равным образом хохочет. Прислонился задом для дереву, вслед которым всего лишь зачем прятался, указывает получи девушек пальцем да к вашему сведению себя хохочет!

— Эй, вы! Это моя особа равным образом глотать Душегуб!

— Фрэнк Диллон!

— Фрэнк!

— Фрэнк!

— Фрэнк, — сказала Лавиния, — если бы вам покамест когда-нибудь выкинете такую дурацкую шутку, пес из ним вам изрешетят пулями.

— Как безвыгодный стыдно! — И Франсина истерически зарыдала. Улыбка сбежала из губ Фрэнка.

— Прошу прощенья, автор не заманить кого куда и калачом далеко не думал…

— Уходите! — сказала Лавиния. — Разве вам неграмотный слыхали ради Элизабет? Ее нашли мертвую на овраге. А ваша сестра бегаете сообразно ночам равным образом пугаете женщин. Молчите, да мы вместе с тобой безвыгодный хотим вяще слышать ни слова.

— Послушайте, погодите…

Они идем прочь. Он двинулся было после ними.

— Оставайтесь здесь, мистер Душегуб, пугайте самого себя. Пойдите посмотрите нате образина Элизабет Рэмсел — увидите, в духе всегда сие забавно!

И Лавиния повела подруг следом согласно улице, осененной деревьями да звездами. Франсина неграмотный отнимала ото око платок.

— Франсина, все же дьявол пошутил, — сказала Элен. — Лавиния, с каких щей симпатия приближенно плачет?

— После расскажем, при случае придем во город. И что-нибудь бы после этого ни было, пишущий сии строки вперед во кино! А в настоящий момент — хватит! Доставайте-ка деньги, автор еще почти что пришли.


В аптеке застоялся ласковый воздух; старшие деревянные вентиляторы разгоняли его, да бери улицу вырывались волны запахов — пахло в таком случае арникой, в таком случае спиртом, ведь содой.

— Дайте ми бери высшая отметка центов зеленых мятных конфеток, — сказала Лавиния хозяину. Как равным образом у всех, кого они видели на настоящий приём сверху полупустых улицах, мурло у него было бледное равным образом решительное. — Надо а что-нибудь разжевывать на кино.

Он отвесил нате пятерка центов зеленых конфет, насыпав их во картуз серебряным совком.

— Какие вас по сию пору в эту пору хорошенькие, — сказал он. — А днем, если вам зашли пить содовой из шоколадом, девушка Лавиния, вам были такая хорошенькая да серьезная, который одиночный лицо даже если стал ради вы расспрашивать.

— Вот как?

— Да, мужчина, который сидел вишь тут, у стойки. Вы вышли, а дьявол медленно что-то около глядел вас позже равным образом спрашивает: «Это кто такой такая?» — «Да сие ж Лавиния Неббс, — говорю. — Самая хорошенькая деваха во городе». — «И то верно хороша, — говорит он. — А идеже возлюбленная живет?»

Тут обладатель смутился равно прикусил язык.

— Не может быть! — сказала Франсина. — Неужели ваша сестра дали ему адрес? Поверить никак не могу!

— Видите ли, автор где-то отнюдь не подумал… «Да держи Парк-стрит, — говорю, — знаете, у самого оврага». Так просто, далеко не подумавши. А чисто сейчас, равно как услыхал, что такое? Элизабет нашли убитую, приближенно да спохватился. Бог твоя милость мой, думаю, сколько а сие ваш покорный слуга наделал!

И симпатия подал Лавинии кулек, во котором конфет было куда ни на есть больше, нежели получай пятерка центов.

— Какой дурак! — закричала Франсина, равно зеницы ее в который раз наполнились слезами.

— Извините меня. Да ведь, может, шелковица снова да перевелся нисколько худого.

Все по образу завороженные смотрели в Лавинию. А возлюбленная была нисколько спокойна. Только символически дрожало как бы внутри, предлогом прежде прыжком во холодную воду. Машинально симпатия протянула монета после конфеты.

— Нет, нуль моя персона со вам отнюдь не возьму, — сказал хозяин, отвернулся да стал перечислять какие-то бумаги.

— Ну чисто что. — Элен вскинула голову равным образом решительным медленно пошла уходить с аптеки. — Сейчас пишущий эти строки возьму такси, равно да мы вместе с тобой весь отправимся объединение домам. Я совсем малограмотный намерена следом выкапывать по мнению всей округе твой труп, Лавиния. Тот лицо замышляет недоброе. С экой сие стати дьявол оборона тебя расспрашивал? Может, твоя милость хочешь, так чтобы на соседний однажды во овраге нашли тебя?

— Это был самый общий человек, — возразила Лавиния, медлительно повернулась равным образом обвела взглядом вечорошний город.

— Фрэнк Диллон также человек, но, может быть, вроде однова он-то равно принимать Душегуб.

Тут они заметили, аюшки? Франсина невыгодный вышла с аптеки нераздельно вместе с ними, оглянулись да увидели ее на дверях.

— Я заставила хозяина инвентаризовать ми того человека, — сказала она. — Расспросила, что за дьявол не без; виду. Говорит, нездешний, во темном костюме. Какой-то неяркий да худой.

— Все наша сестра со перепугу неизвестно что такое? навыдумывали, — сказала Лавиния. — Не поеду мы ни на каком такси, да далеко не уговаривайте меня. Если литоринх ми предназначено заделаться следующей жертвой — в чем дело? ж, что-то около тому равно быть. Жизнь заключая сверх меры скучна да однообразна, особенно в целях девицы тридцати трех парение через роду, где-то который стрела-змея безвыгодный мешайте ми взять в настоящий единовременно поволноваться. Да да суммарно сие глупо. Я ни в каплю далеко не красивая.

— Ты ужас красивая, Лавиния. Ты красивей всех во городе, ага до данный поры теперь, рано или поздно Элизабет… — Франсина запнулась. — Просто твоя милость очень жирно гордая. Будь твоя милость взять хоть маленько посговорчивей, твоя милость бы уж давным-давно вышла замуж!

— Перестань хныкать, Франсина! Вот равно касса. Я плачу сороковничек единодержавно цент равным образом иду вглядываться Чарли Чаплина. Если вас нужно точило — пожалуйста, поезжайте. Я посмотрю кино равно заништяк дойду одна.

— Лавиния, твоя милость от ума сошла! Мы отнюдь не оставим тебя после этого создавать глупости.

Они вошли на кинотеатр.

Первый показ еще окончился, во тускло освещенном зале народу было немного. Три подруги уселись на среднем ряду, около разило лаком — достоит быть, только что протирали медные дверные ручки; да тогда ради выцветшей красной бархатной портьеры вышел владелец равно объявил:

— Полиция просила нас завершить ноне пораньше, воеже всегда могли подойти восвояси далеко не чрезмерно поздно. Поэтому пишущий сии строки неграмотный будем проявлять хронику равным образом в ту же минуту но пускаем фильм. Сеанс окончится во одиннадцать часов. Всем советуют — шагом марш лично домой, безграмотный задерживайтесь получи и распишись улицах.

— Это спирт говорит с открытыми глазами про нас, Лавиния, — прошептала Франсина.

Свет погас. Ожил экран.

— Лавиния, — шепнула Элен.

— Что?

— Когда пишущий сии строки семо входили, улицу переходил дядя на темном костюме. Он только лишь в чем дело? вошел во холл равным образом сидит без дальних слов из-за нами.

— Ох, Элен!

— Прямо после нами?

Одна ради другой породы целое три оглянулись.

Они увидели незнакомое лицо, решительно белое на жутком неверном отсвете серебристого экрана. Казалось, на темноте надо ними нависли лица всех мужчин в свете.

— Я позову управляющего! — И Элен пошла ко выходу. — Остановите фильм! Зажгите свет!

— Элен, вернись! — крикнула Лавиния да встала.


Они поставили сверху аналой пустые стаканы из-под содовой и, смеясь, слизнули ванильные усики с мороженого.

— Вот видите, по образу по-идиотски получилось, — сказала Лавиния. — Подняли этакий гомон изо ничего. Ужасно неудобно!

— Ну, пишущий эти строки виновата, — тихонько отозвалась Элен. Часы показывали еще половину двенадцатого. Три подруги вышли изо темного кинотеатра, со смехом надо Элен, от ними высыпали другие публика да зрительницы да заспешили который куда, во неизвестность. Элен в свою очередь пыталась улыбаться надо собой.

— Ты всего представь себе себе, Элен: бежишь по мнению проходу равно кричишь: «Свет! Дайте свет!» Я подумала — не откладывая умру. А вона тому бедняге!

— Он — братан управляющего, приехал изо Расина.

— Я а извинилась, — возразила Элен, глядючи для потолок, идеже всё-таки вертелся, вертелся да разгонял теплехонький ночной обстановка немалый вентилятор, снова да опять обдавая их запахом ванили, мяты равным образом креозота.

— Не потребно нам было приостанавливаться тут, без просыпа эту содовую. Ведь архаровец предупреждала.

— Да ну-кася ее, полицию! — засмеялась Лавиния. — Ничего автор далеко не боюсь. Душегуб уже, наверно, после тысячи миль отсюда. Он ныне неграмотный поспешно вернется, а равно как явится снова, урядник его тута но сцапает, смотри увидите. Правда, агитфильм чудесный?

Улицы были пусты — легковые аппаратура да фургоны, грузовики равным образом людей чисто метлой вымело. В витринах небольшого универсального магазина вновь горели огни, а согретые ярким светом восковые манекены протягивали розовые восковые руки, выставляя показушно пальцы, унизанные перстнями не без; голубовато-белыми бриллиантами, либо задирали оранжевые восковые ноги, привлекая зрение прохожего ко чулкам равно подвязкам. Жаркие, синего стекла, иллюминаторы манекенов провожали девушек, а они шли объединение улице, пустой, по образу прорва высохшей реки, равным образом их отражения мерцали во окнах, верно водоросли, расцветающие во темных волнах.

— Как вам думаете, коли я закричим, они прибегут ко нам сверху помощь?

— Кто?

— Ну, зрители эта, изо витрин…

— Ох, Франсина!

— Не знаю…

В витринах стояла тысяча мужчин равно женщин, застывших да молчаливых, а получи и распишись улице они были токмо втроем, равным образом шлепанье их каблуков за спекшемуся асфальту пробуждал резкое эхо, по правилам вдогонку трещали выстрелы.

Красная неоновая фикция тускло мигала во темноте и, от случая к случаю они проходили мимо, зажужжала, в качестве кого умирающее насекомое.

Впереди лежали улицы — белые, спекшиеся. Справа да по левую руку по-над тремя хрупкими женщинами вставали высокие деревья, равно дуновение шевелил густую листву просто-напросто для самых макушках. С остроконечной башни здания свида показалось бы — летят по мнению улице три пушинки одуванчика.

— Сперва я проводим тебя, Франсина.

— Нет, ваш покорный слуга провожу вас.

— Не глупи, — возразила Лавиния. — Твой Электрик-парк — сие такая даль. Проводишь меня, а позже тебе придется реверсироваться до хаты путем овраг. Да тем неграмотный менее буде получи тебя со дерева упадет уж на что безраздельно листочек, у тебя хорошенького понемножку разница сердца.

— Что ж, если на то пошло моя особа останусь ночлежничать у тебя, Лавиния, — сказала Франсина. — Ведь с всех нас твоя милость самая хорошенькая.

Так они шли, двигаясь, мнимый три стройных равно нарядных манекена, до залитому лунным светом морю зеленых лужаек равно асфальта, равно Лавиния приглядывалась для черным деревьям, который проплывали в соответствии с обе стороны ото них, прислушивалась для голосам подруг — они едва слышно болтали да пытались ажно смеяться; да ноченька кажется ускоряла шаг, следом помчалась изо всех сил — равным образом все с грехом пополам плелась, равно постоянно скоро неслось куда-то, да безвыездно казалось раскаленным чисто равно жгучим, наравне снег.

— Давайте петь, — предложила Лавиния. И они запели «Свети, свети, осенняя луна…». Они шли, взявшись около руки, безвыгодный оглядываясь назад, равно задумчиво, шепотом пели. И чувствовали, в духе пылкий следовать праздник битум понемногу остывает у них по-под ногами.

— Слушайте! — сказала Лавиния.

Они прислушались для летней ночи. Стрекотали сверчки, вдалеке отрезок времени бери здании свида пробили без участия четверти двенадцать.

— Слушайте!

Она равно самоё прислушивалась. В темноте скрипнул гамачок — сие мистер Терн вышел в веранду скурить накануне сном последнюю сигару да безгласно на отшибе сидел на гамаке. Розовый хвостик сигары неторопливо качался вспять равно вперед.

Огни помаленьку гасли, гасли — равным образом погасли совсем. Погасли огни на маленьких домишках, равным образом на больших домах, желтые огни равно зеленые, фонари равно фонарики, свечи, керосиновые лампы равно лампочки в верандах — равно безвыездно живое спряталось вслед за медными, железными, стальными замками, засовами да запорами, думала Лавиния, совершенно живое забилось во тесные, темные каморки, завернулось да укрылось вместе с головой. Люди лежат на кроватях, получай них светит луна. Там, у себя во спальнях, они околесица безвыгодный боятся, дышат словно бы да спокойно, благодаря чего ась? они отнюдь не одни. А да мы из тобой айда в соответствии с улице, по части остывающему ночному асфальту. И надо нами светят редкие уличные фонари, отбрасывая неверные, пьяные тени.

— Вот равно твой дом, Франсина. Спокойной ночи!

— Лавиния, Элен, переночуйте у меня. Уже весть поздно, только аюшки? не полночь. Я уложу вам во гостиной. Сварю горячего шоколада… короче где-то весело! — Франсина обняла их обеих.

— Нет, спасибо, — сказала Лавиния. И Франсина заплакала.

— Ох, сделай милость, далеко не начинай целое сначала, — сказала Лавиния.

— Я безграмотный хочу, чтоб твоя милость умерла, — всхлипывала Франсина, равным образом драгоценности потоком катились сообразно ее щекам. — Ты такая красивая да милая, ваш покорнейший слуга хочу, ради твоя милость осталась жива. Ну, пожалуйста, пожалуйста, никак не уходи!

— Вот быстро малограмотный думала, который твоя милость с подачи сего круглым счетом разволнуешься. Я приду ко дворам да одновременно тебе позвоню.

— Обещаешь?

— Ну конечно, да скажу, зачем весь на порядке. А грядущее пишущий сии строки устроим на Электрик-парке пикник. Я хозяйка приготовлю сандвичи от ветчиной. Ладно? Видишь, автор этих строк ни капельки отнюдь не собираюсь умирать.

— Значит, твоя милость позвонишь?

— Я но обещала!

— Ну, о ту пору спокойной ночи, спокойной ночи! Франсина одним с налета взбежала бери паперть равным образом юркнула на дверь, которая словно по волшебству а захлопнулась вслед ней, равно вслед за этим загремел засов.

— Теперь мы отведу на дом тебя, Элен, — сказала Лавиния.


Часы держи здании свида пробили полночь. Звуки летели по-над пустынным городом — в жизнь не покамест отнюдь не был дьявол таким пустынным. И замерли надо пустынными улицами, надо пустыми палисадниками равным образом опустелыми лужайками.

— Девять, десять, одиннадцать, двенадцать, — считала Лавиния, держа Элен по-под руку.

— Правда, чувствуешь себя а именно странно? — спросила Элен.

— Ты что касается чем?

— Как подумаешь, что такое? автор безотлагательно форвард согласно улице, а целое народище безмятежно лежат во постели после запертыми дверями. Ведь сейчас, наверно, сверху тысячу миль кругом лишь автор одни остались подина открытым небом.

До них донесся неявственный шум, следующий изо теплой равно темной глубины: падина был поуже недалеко.

Через побудь на месте они стояли у в родных местах Элен да долгим взглядом смотрели дружище возьми друга. Ветер дохнул запахом прозрачной свежести. По небу потянулись облака, да спутник померкла.

— Может быть, во всяком случае останешься у меня, Лавиния?

— Нет, ваш покорнейший слуга пойду домой.

— Иногда…

— Что иногда?

— Иногда ми начинает казаться, в чем дело? люд самочки ищут смерти. Сегодня вечерком твоя милость ведешь себя престранно.

— Просто ваш покорный слуга ни на каплю никак не боюсь, — ответила Лавиния. — И мне, наверно, чуток любопытно. И моя персона безграмотный теряю головы. Если резонерствовать трезво. Душегуб никоим образом малограмотный может безотлагательно состоять где-нибудь поблизости. Такой переполох, равно весь сыщик получай ногах.

— Твоя архаровец исстари сейчас под своей смоковницей равным образом спит сладким сном.

— Ну, как например так: автор развлекаюсь, даже равным образом чуток рискованно, однако на общем безвыгодный опасно. Если бы сие было равно во самом деле опасно, моя персона бы, конечно, осталась у тебя.

— А внезапно на глубине души тебе да истина неграмотный подмывает жить?

— Глупости! И что-то ваша милость не без; Франсиной такое выдумываете!

— Мне беспричинно совестно! Ты всего только уже доберешься предварительно дна оврага равно пойдешь в соответствии с мосту, а автор этих строк ранее буду вдребадан горячее какао!

— Выпей чашку ради мое здоровье. Спокойной ночи!

Лавиния Неббс вышла одна возьми спящую улицу, на мертвая тишина августовской ночи. Дома стояли темные, ни одно интервал неграмотный светилось, круглым счетом лаяла собака. «Через высшая оценка минут мы буду сделано под своей смоковницей да во безопасности, — думала Лавиния. — Через пятью минут аз многогрешный позвоню этой глупышке Франсине. Я…»

И туточки возлюбленная услышала голос.

Вдалеке, меж деревьев, мужичий баритон пел: «Под июньской луной жду свиданья со тобой…»

Лавиния прибавила шагу.

Голос пел: «Я тебя обниму… равно своей назову…»

В тусклом лунном свете согласно улице ленивой, беспечной походкой шел человек.

«Если полоз придется, побегу равным образом постучусь на любую дверь», — думала Лавиния.

«Под июньской луной жду свиданья от тобой», — пел незнакомец, помахивая длинной дубинкой.

— Ба, кто такой сие здесь бродит? Нашли сезон чтобы прогулок, девушка Неббс, нет причины сказать!

— Сержант Кеннеди? Разумеется, сие был он.

— Давайте-ка моя персона провожу вы предварительно дому.

— Спасибо, моя особа равным образом одна дойду.

— Но однако придется шагать вследствие овраг…

Да, думала Лавиния, хотя вместе с мужчиной ваш покорнейший слуга от лощина отнюдь не пойду, инда если бы симпатия полицейский. Откуда ми знать, кто такой изо вы Душегуб?

— Ничего, — сказала она. — Я пойду быстро.

— Тогда ваш покорный слуга подожду здесь, — предложил он. — Если вы понадобится помощь, всего лишь крикните. Я услышу равно точно по мановению волшебного жезла прибегу.

— Спасибо.

И симпатия пошла дальше, а симпатия остался одинокий почти фонарем да заново замурлыкал свою песенку.

«Ну вот», — сказала симпатия себе.

Овраг.

Лавиния стояла бери верхней с ста тринадцати ступенек, которые вели долу в соответствии с крутому склону; позже должно было проследовать семьдесят ярдов до мосту равным образом сызнова повыситься наверх, для Парк-стрит. И держи во всех отношениях этом пути — лишь нераздельно фонарь. Через три минуты мы поверну ключ, равным образом отопру дверца мои дома, равно войду, подумала она. Ничего со мной малограмотный случится вслед за какие-нибудь сто восемьдесят секунд.

Она азбука оскудеть по части бесконечным, позеленевшим через плесени ступенькам во овраг.

— Одна, две, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, — считала возлюбленная их шепотом.

Лавиния шла медленно, так задыхалась, безошибочно с быстрого бега.

— Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать ступенек, — задыхаясь, шептала она.

— Это еще пятая пакет пути, — объявила симпатия себе. Овраг был мудрый равно черный, черный, непроглядно-черный! И поголовно вселенная остался позади, вселенная тех, кто такой как ни в чем не бывало спит во своей постели; запертые двери, город, аптека, кинотеатр, огни — весь осталось позади. А тогда — одинокий овраг, лишь только спирт окрест — угольный равным образом огромный.

— Ведь околесица малограмотный случилось, правда? И ни живой души в этом месте нет. Двадцать четверик ступеньки, двадцать пять. А помнишь, во детстве я пугали кореш друга сказками что до привидениях?

Она прислушалась ко собственным шагам — они отсчитывали ступеньку вслед ступенькой.

— Помнишь сказочку для то, равно как во жильё для тебе приходит сизо-черный человек, а твоя милость сейчас лежишь во постели? И вона дьявол сделано сверху первой ступеньке лестницы, которая ведет ко тебе во спальню. Вот дьявол сейчас получай второстепенный ступеньке. Вот сейчас возьми третьей, в четвертой, получай пятой! Помнишь, наравне ваш брат однако визжали равным образом смеялись, слушая эту сказочку? И вишь черный темнокожий лицо сделано получи двенадцатой ступеньке, чисто возлюбленный открывает дверка на твою комнату, гляди игра стоит свеч у твоей кровати. «АГА, ПОПАЛАСЬ!»

Лавиния вскрикнула. Никогда на жизни симпатия далеко не слыхала такого отчаянного вопля. И самоё ни в жизнь на жизни безвыгодный кричала в такой мере громко. Она остановилась, замерла сверху месте равным образом ухватилась следовать деревянные перила. Сердце на дойки разрывалось. Его бешеный стук, казалось, заполнил вселенную.

«Вот, смотри оно! — кричало в некоторой степени у нее внутри. — Там, внизу, лещадь фонарем бог знает кто стоит! Нет, поуже скрылся. Но возлюбленный меня ждал!»

Лавиния прислушалась.

Тишина.

На мосту — никого.

Ничего затем нет, думала она, держась из-за сердце. Ничего. Дура я! Зачем было освежить ась? в памяти эту сказку? До зачем глупо! И который ми сейчас делать?

Сердце понемногу успокоилось.

Позвать сержанта Кеннеди? Может, некто слышал, равно как мы завопила?

Она сызнова прислушалась. Ничего. Ничего.

Пойду дальше. Это до этого времени та глупая поверье виновата.

Она снова альфа и омега отсчитывать ступеньки.

— Тридцать пять, тридцатка шесть, осторожно, безграмотный навалиться бы. Я прямо-таки дура. Тридцать семь, число восемь… девять, сороковник да до этих пор две, значит, сороковничек две, поуже едва полпути.

Она опять замерла.

— Погоди, — сказала симпатия себе. Сделала шаг. Раздалось эхо. Еще шаг. Снова эхо. Чужой шаг, получай долю секунды позже.

— Кто-то так тому и быть следовать мной, — шепнула симпатия оврагу, черным сверчкам, равным образом затаившимся зеленым лягушкам, равно черной речке. — Кто-то по рукам по-за соответственно лестнице. Я боюсь обернуться.

Еще шаг, вновь эхо.

— Как всего ваш покорный слуга шагну, некто как и шагает. Шаг равным образом эхо.

— Сержант Кеннеди, сие вы? — неуверенно спросила возлюбленная у оврага.

Сверчки молчали.

Сверчки прислушивались. Ночь прислушивалась ко ней да ко ее шагам. Все дальние ночные луга равным образом до сей времени ближние ночные деревья вокруг, сравнительно из чем обыкновения, застыли да малограмотный шевелились; листья, кусты, звезды да зелье во лугах — целое неожиданно замерло равно слушало, в качестве кого бьется злоба Лавинии Неббс. И может быть, грубо после тысячу миль, держи глухом полустанке, идеже ото поезда накануне поезда — целая вечность, уединенный путник читает не долго думая газету рядом тусклом свете единственной лампочки — равным образом внезапно поднимет голову, прислушается равно спросит себя: зачем это? И подумает: наверно, нетрудно дурак стучит в соответствии с дуплистому стволу. Но нет, сие малограмотный дятел, сие Лавиния Неббс, сие ее двигатель стучит приблизительно громко.

Тишина. Тишина летней ночи, аюшки? раскинулась нате тысячи миль, затопила землю, безошибочно белое море, полное теней. Скорей, скорей! Все вверху до ступенькам. Беги!

Она услышала музыку. Безумие, глупость, да в нее обрушилась мощная вал музыки, равным образом после этого оказалось — возлюбленная бежит, бежит на страхе равно ужасе, а во каком-то уголке сознания, сызнова усиливая да нагнетая страх, важно грозная, тревожная музыка равно толкает ее всегда дальше, дальше, скорее, скорее, равно возлюбленная летит равно падает всегда ниже, ниже, получи самое низ оврага.

— Еще немножко! — молила Лавиния. — Сто восемь, девять, сто десятеро ступенек! Наконец-то дно! Теперь бегом! Через мост!

Она торопила руки, ноги, всегда тело, огулом кровный страх, возлюбленная приказывала по всем статьям фибрам своего существа во эту ослепительную равным образом страшную минуту, когда-когда симпатия бежала по-над шумной быстрой речкой соответственно пустынным, гулким, качающимся равным образом упругим, малость ли неграмотный живым доскам, а из-за ней сообразно мосту гнались шаги равно настигали, настигали, да музыка равно как гналась следом, пронзительная равным образом бессвязная…

Он догоняет, безвыгодный оборачивайся, отнюдь не смотри, разве увидишь его — перепугаешься сильно равно сейчас никак не сможешь взбеситься не без; места. Беги, беги!

Она бежала в соответствии с мосту.

Господи боже, прошу тебя, молю, дай ми взлететь наверх! Вот равным образом подъем, тропинка, нынче в кругу холмов, ох, по образу темно, равно по сию пору что-то около далеко! Если ваш покорный слуга даже если закричу, нынче сие ранее безграмотный поможет; безусловно моя персона равно малограмотный во силах кричать. Ну вот, ликвидация тропки, чисто равно улица; господи, взять бы добраться, разве всего только пишущий эти строки доберусь домой, чище вовек на жизни никуда никак не пойду одна. Я была дура, ну-ка да, мы была дура, ваш покорнейший слуга малограмотный знала, что такое? такое страх, же токмо бы всыпать ноне до дому — клянусь, автор еще отродясь никуда малограмотный пойду минуя Элен иначе говоря Франсины! Вот равно улица. Теперь сквозь дорогу!

Она перебежала в сторону равным образом кинулась тогда согласно тротуару.

Ну чисто крыльцо! Мой дом! Господи, дай ми до этого времени минутку, мы войду равно запру плита — равным образом моя особа спасена!

И после этого — по образу глупо, раз в ту же минуту устанавливать такие пустяки, скорей, скорей, безграмотный тратить ни секунды, равно так-таки возлюбленная заметила: возлюбленный блестит на темноте — недопитый сосуд лимонада, возлюбленная оставила его тут, получай веранде, давным-давно, годик назад, аж полвечера тому назад… Стакан из лимонадом игра стоит свеч здесь преспокойно, в духе ни на нежели безграмотный бывало… и…

Непослушные бежим поднялись согласно ступенькам крыльца, щипанцы тряслись равным образом коврижки безвыгодный попадали на защелка ключом. Сердце стучало получай цельный свет. И черт знает что среди бешено кричало через страха.

Наконец-то источник на замке.

Открывай же, скорей, скорей!

Дверь распахнулась.

Скорей туда. Захлопывай!

Она захлопнула дверь.

— Теперь для ключ, получи и распишись засов, держи по сию пору запоры! — задыхаясь, прошептала Лавиния. — Крепче, крепче, надежнее!

Дверь заперта крепко, надежно.

Музыка умолкла. Она опять-таки прислушалась для стуку сердца — симпатия понемногу стихал.

Дома! Наконец-то! Дома да во безопасности! Спасена, спасена, дома! Она на изнеможении прислонилась задом для двери. Спасена, спасена! Слушай! Ни звука. Спасена, хвала богу, спасена, во безопасности, дома. Никогда, ни в жизнь свыше неграмотный выйду в вечернее время получи улицу. Буду просиживать дома. Никогда во жизни пуще неграмотный пойду вследствие таковой овраг! Дома, дома, спасена, весь хорошо, наравне всё-таки хорошо! Дверь заперта, по сию пору хорошо. Стоп! Выгляни на окно.

Она выглянула.

Да опять-таки после этого ни живой души нельзя! Никого! И десятая спица решительно вслед за мной равным образом малограмотный шел. Никто меня неграмотный догонял. Лавиния вздохнула да незначительно было безграмотный засмеялась надо собой. Ну прямо же! Если бы некто из-за мной гнался, симпатия бы, конечно, меня поймал! Не приблизительно уже ваш покорный слуга души бегаю… И для веранде безлюдно нет, равно изумительный дворе тоже… Какая мы глупая! Ни через почему аз многогрешный невыгодный убегала. В этом овраге таково а безопасно, в духе на любом другом месте. И как ни говорите вроде недурно дома! Так тепло, уютно, отсутствует скорее места держи земле!

Она протянула руку ко выключателю да замерла.

— Что? — сказала она. — Что? Что такое?! У нее вслед задом кто-либо откашлялся.


— А, чтоб им незанято было, все-то они портят!

— Да твоя милость безграмотный расстраивайся, Чарли!

— Ну ладно, а насчет зачем пишущий сии строки ныне будем говорить? Какой общество болтать относительно Душегуба, разве его хоть перевелся хлеще на живых? Это пока что ни капельки никак не страшно.

— Не знаю, вроде ты, Чарли, — сказал Том, — а моя особа заново пойду ко «Летнему льду». Сяду немного погодя у двери равным образом стану воображать, личиной симпатия живой, равным образом паки у меня стынь пойдет по части коже.

— Ну, сие обман.

— А наравне но быть, ежели в обход вышел околесица страшного? Приходится хоть сколько-нибудь придумывать.

Дуглас никак не слушал, аюшки? считается Том не без; Чарли. Он глядел получи жильё Лавинии Неббс равным образом бормотал:

— Вчера в вечернее время автор этих строк был во овраге. Я сие видел. Я целое видел. А объединение дороге до хаты проходил тут. И видел оный самый стакаш от лимонадом получи веранде, со временем пока что оставался лимонад. Мне пусть даже захотелось его допить. Вот бы, думаю, дохлебать его. Я был на овраге равно тутовник тоже. Я был во самой-самой густее всего.

Том равно Чарли, на свою очередь, безграмотный обращали никакого внимания бери Дугласа.

— Если хочешь знать, — говорил Том, — автор этих строк равно безвыгодный верю вовсе, что-то Душегуб умер.

— Да твоя милость ж самоуправно был тутовник утром, при случае «Скорая помощь» вынесла сего человека возьми носилках.

— Ясно, был, — сказал Том.

— Ну вот, сие некто самый да питаться — Душегуб, дурень ты! Читай газеты! Целых десяток полет некто увертывался равным образом отнюдь не попадался — да вишь старушка Лавиния Неббс беретик равно протыкает его самыми обыкновенными ножницами! Вечно суются отнюдь не во свое дело.

— Что но ей, по-твоему, извинять цыпки равным образом пусть себя на здоровье дьявол ее спокойненько душит?

— Нет, для чего же, же по малой мере выскочила бы изо дому, побежала бы, что такое? ли, соответственно улице, заорала бы: «Душегуб! Душегуб!» А дьявол бы тем временем улизнул. Да-а, до самого вчерашней полуночи у нас во городе было уж на что отчего-то хорошее. А пока что такая спокойствие правда гладь, что-нибудь инда тошно!

— В завершающий раз в год по обещанию говорю тебе, Чарли: Душегуб безграмотный умер. Я видел его лицо, равно твоя милость равно как видел. И Дуг видел его, верно, Дуг?

— Что? Да, кажется. Да.

— Все его видели. Так вот, вас ми скажите: похож он, по-вашему, получай Душегуба?

— Я… — начал Дуглас равно умолк. Прошло секунд пять.

— Бог твоя милость мой, — прошептал напоследках Чарли. Том ждал равно улыбался.

— Он ни капельки малограмотный похож для Душегуба, — ахнул Чарли. — Он похож прямо для человека!

— Вот поэтому да оно! Сразу что ль — самый повседневный человек, какой аж мухи никак не обидит! Уж кабы твоя милость Душегуб, где-то обязан бытийствовать равно похож нате Душегуба, верно? А оный похож в лотошника — знаешь, некоторый вечерком накануне фильм торгует конфетами.

— Что ж, по-твоему, сие был легко какой бродяга? Шел в соответствии с городу, увидал бессодержательный изба равно забрался туда, а обращение Неббс взяла безусловно в дальнейшем его да убила?

— Ясно.

— Постой-ка! Мы как-никак неграмотный знаем, какой-нибудь Душегуб со виду. Никаких его карточек наша сестра малограмотный видали. А кто именно его видел, те околесица произносить невыгодный могут, вследствие чего что-то они еще мертвые.

— Ты качественно знаешь, который-нибудь Душегуб от виду, равно моя особа знаю, равным образом Дуг тоже. Он во что такое? бы ведь ни стало высокий, да?

— Ясно…

— И беспременно бледный, да?

— Правильно, бледный.

— И костлявый, в духе скелет, равным образом грива длинные, черные, да?

— Ну да, ваш покорный слуга во всякое время этак равным образом говорил.

— И глазищи вылупленные равно зеленые, вроде у кошки?

— Правильно, всё тут, тютелька во тютельку.

— Ну вот. — Том фыркнул. — Вы а видели сего беднягу, которого выволокли с под своей смоковницей обращение Неббс. Какой он, по-вашему?

— Маленький, ряшка портвейн равно аж может статься толстый, хохол — котище наплакал равно те какие-то рыжеватые… Ай истинно Том, попал на самую точку! Пошли! Зови ребят! Ты им в свою очередь по сию пору растолкуешь. Ясно, Душегуб живой! Он ноне ночным делом сызнова хорош где хочешь сновать равным образом приискивать себя жертву.

— Угу, — сказал Том да глядишь задумался.

— Ты молодчина, Том, хорошо соображаешь. Никто бы изо нас безвыгодный сумел вишь приближенно откорректировать до сей времени дело. Целое латона символически малограмотный полетело выспрь тормашками, благодарствую твоя милость без опоздания выручил. великий хорэ малограмотный далеко не пропащий! Эй, ребята!

И Чарли умчался прочь, вопя изумительный всё-таки гирло да размахивая руками.

А Том совершенно стоял получи и распишись тротуаре предварительно домом Лавинии Неббс. Он был бледен.

— Бог твоя милость мой, — шептал он. — Что а моя особа такое натворил?

И повернулся для Дугласу.

— Послушай, Дуг, что-то но сие пишущий эти строки натворил? Дуглас неграмотный сводил зеницы со дома. Губы его шевелились.

— Вчера вечор пишущий эти строки был на овраге. Я видел Элизабет Рэмсел. И автор этих строк проходил тогда объединение дороге домой. И видел оболочка не без; лимонадом там, для веранде. Только накануне вечером. Я инда был в силах его выпить… Я его немножечко неграмотный выпил…


Она была с тех женщин, у кого на руках завсегда увидишь метлу, тож пыльную тряпку, не так — не то мочалку, или — или поварешку. Утром она, самую малость мурлыча себя подина нос, срезала из челнок подгоревшую корочку, денно ставила пироги на духовку, а на полусумрак вынимала их. Когда возлюбленная несла на буфетик фарфоровые чашки, они звенели, безошибочно колокольчики. Она выносливо сновала по части комнатам, можно представить пылесос, выискивая малейшие пылинки, наводя на каждом шагу чистоту равно порядок. В каждом окне стекла сверкали, в качестве кого зеркала, вбирая на себя солнечные лучи. Дважды на число возлюбленная обходила огулом вертоград от лопаткой на руках — да всюду, идеже возлюбленная проходила, точно по мановению волшебного жезла распрямлялись да вспыхивали резче трепетные огоньки цветов. Спала возлюбленная спокойным сном, следовать всю ночка переворачивалась вместе с боку возьми край раза три, безвыгодный больше, — симпатия весь отдыхала, в точности сорокаградусная перчатка, которую нате рассвете снова заполнит неутомимая рука. А проснувшись, несложно касалась людей равно поправляла их, что покосившиеся картины.

Но теперь…

— Бабушка, — говорили безвыездно на доме. — Прабабушка. Казалось, полагается было положить длинный-длинный столбик чисел — равным образом смотри ныне в конечном счете подина чертой выводишь самую последнюю, окончательную. Она начиняла индеек, цыплят, голубей, взрослых людей равно мальчишек. Она мыла потолки, стены, больных равно детей. Она настилала сверху полы линолеум, чинила велосипеды, разводила горячность на печах, мазала йодом тысячи царапин да порезов. Неугомонные цыпки ее малограмотный знали устали — вполне сутки они утоляли чью-то боль, отчего-то разглаживали, самую малость придерживали, кидали бейсбольные мячи, размахивали яркими крокетными молотками, сажали мовра на черную землю, укрывали так яблоки, запеченные на тесте, так жаркое, в таком случае детей, разметавшихся вот сне. Она опускала шторы, гасила свечи, поворачивала выключатели и… старела. Если оглянуться назад, видно: симпатия переделала держи своем веку тысячи миллионов самых разных дел, да вишь до сей времени сложено да подсчитано, выведена последняя цифра, финальный ноль без палочки неспешно становится бери место. И теперь, вместе с мелом во руке, возлюбленная отступила ото доски жизни, да молчит, равным образом смотрит для нее, равным образом не долго думая возьмет тряпку равно совершенно сотрет.

— Что-то моя особа снова хотела… — сказала прабабушка. — Что-то ваш покорный слуга хотела…

Без всякого шума равно суматохи симпатия обошла полный дом, добралась наконец-то впредь до лестницы и, никому ни ложки отнюдь не сказав, одна поднялась для три пролета, вошла на свою комнату равно молчаливо легла, на правах старинная мумия, по-под прохладные белоснежные простыни равным образом основания умирать. И вторично голоса:

— Бабушка! Прабабушка!

Слухи в рассуждении том, нежели возлюбленная дальше занимается, скатились книзу по мнению лестнице, ударились насчёт самое основание равно расплескались в соответствии с комнатам, вслед двери равно окна, согласно улице вязов поперед края зеленого оврага.

— Сюда, сюда!

Вся дом собралась у ее постели.

— Не мешайте ми не стоять спокойно, — шепнула она. Ее недуг далеко не распознавать было ни на что за микроскоп; тихо, только неодолимо нарастала усталость, весь тяжелело маленькое равным образом хрупкое, равно как у воробышка, тело, равно видение затягивал — глубоко, постоянно глубже равно глубже.

А ее детьми равным образом детьми ее детей деньги далеко не верилось: так-таки то, зачем происходит, приблизительно прямо-таки равным образом естественно, равно ни ложки неожиданного шелковица нет, отколе а у них такая тревога?

— Послушай, бабушка, сие несложно нечестно. Ты но знаешь, сверх тебя развалится огульно дом. Нам потребно приготовиться, дай нам возьми хоть время сроку!

Прабабушка открыла единодержавно глаз. Все ее девяносто парение бесконфликтно глядели получи врачей, во вкусе марево с чердачного окна пустующего дома.

— Том…

Мальчика прислали одного; возлюбленный подошел ко самой кровати, чтоб заслышать шепот.

— Том, — слабо, издалека шептала прабабушка. — В южных морях наступает на жизни каждого сильный пол экий день, если дьявол понимает: миг откланяться со всеми друзьями равным образом пройти прочь, равным образом спирт где-то равным образом делает, равным образом беспричинно оно равно надлежит быть, ибо что-нибудь настал его час. Вот что-то около равным образом сегодня. Мы от тобой бог похожи — твоя милость в свой черед время ото времени засиживаешься получи и распишись субботних утренниках прежде девяти вечера, доколь наш брат невыгодный пошлем ради тобой отца. Но помни. Том, нет-нет да и те а ковбои начинают метать во тех а индейцев для тех но горных вершинах, самое лучшее — тихонько стать со стула да направляться прямиком ко выходу, равно невыгодный есть расчет оглядываться, да ни насчёт нежели никак не должно жалеть. Вот моя особа равным образом ухожу, доколе автор этих строк всегда пока что счастлива равно житьё-бытьё ми уже неграмотный наскучила.

Следующим для ней привели Дугласа.

— Бабушка, кто такой но по весне довольно ругать последними словами крышу? Каждую весну, во апреле — таково так повелось из незапамятных времен, — сверху крыше поднимался перестук, правильно ее долбили дятлы. Но сие были безграмотный птицы: тама черт знает каким образом забиралась прабабушка равным образом около самым небом, кучеряво напевая, бомбардир гвозди да меняльщик черепицы.

— Дуглас, — прошептала она. — Никогда далеко не позволяй никому чихвостить крышу, разве сие малограмотный доставляет ему удовольствия.

— Хорошо, бабушка.

— Как придет апрель, оглянись около равно спроси: «Кто хочет починивать крышу?» И разве кто-нибудь обрадуется, заулыбается, он-то тебе равно нужен. Потому что такое? со этой крыши виден сполна город, да дьявол тянется ко полям, а полина тянутся ради окраина земли, да магистраль блестит, да утреннее озеро, равным образом пернатые поют бери деревьях подина тобой, равно тебя овевает самый выдающийся яровой ветер. Даже чего-нибудь одного довольно, в надежде по весне получай заре засранец от радостью забрался примерно сверху флюгер. Это — миг великих свершений, дай всего лишь случай…

Ее напев понемногу затих.

Дуглас плакал.

Она вторично встрепенулась.

— Отчего но твоя милость плачешь?

— Оттого, почто завтрашний день тебя на этом месте безграмотный будет. Старуха поглядела во маленькое ручное зеркальце, впоследствии повернула его ко мальчику. Он посмотрел бери ее отражение, после держи свое, затем снова-здорово держи нее.

— Завтра утречком ваш покорнейший слуга встану во семь часов равно как следует вымою ухо равным образом шею, — сказала она. — Потом побегу вместе с Чарли Вудменом на церковь, дальше получи прогулка на Электрик-парк. Я буду плавать, сновать босиком, шлепнуться из деревьев, трескать мятную жевательную резинку… Дуглас, Дуглас, неужли в качестве кого тебе невыгодный стыдно? Ногти твоя милость себя стрижешь?

— Да, бабушка.

— И неграмотный плачешь, нет-нет да и твое организм возрождается каждые семь полет иначе небось сего — рано или поздно у тебя получай пальцах да во машина отмирают старые клетки равным образом рождаются новые? Ведь сие тебя невыгодный огорчает?

— Нет, бабушка.

— Ну вот, подумай, мальчик. Только шут достанет содержать ноги ногтей. Ты когда-нибудь видал, дай тебе горгония старалась сэкономить свою старую кожу? А чай во этой кровати теперь всего равным образом осталось, который конечности ногтей ага старая, облезлая кожа. Стоит одиночный просто-напросто разок расслабиться поглубже — да моя персона рассыплюсь во прах. Главное — малограмотный та я, почто здесь лежит, а та, аюшки? сидит возьми краю кровати равно смотрит получи меня, равно та, что-то без дальних слов внизу готовит ужин, равно та, сколько возится во гараже из машиной не ведь — не то читает книгу во библиотеке. Все сие — частицы меня, они-то да очищать самые главные. И мы теперь ни сверху каплю малограмотный умираю. Никто отродясь далеко не умирает, даже если у него питаться детвора равно внуки. Я снова ахти медленно буду жить. И при помощи тысячу полет будут жительствовать бери свете мои потомки — неограниченный город! И они будут лузгать кислые яблоки на тени эвкалиптов. Вот мои отзыв всем, кто именно задает мудреные вопросы. А сейчас памяти пришли семо всех остальных!

И перед разлукой весь фамилия собралась на спальне — стоят, пунктуально в вокзале провожают кого-то во чуждый путь.

— Ну вот, — говорит прабабушка, — вона равно все. Скажу честно: ми подкупающе быть свидетелем всех вам вокруг. На будущей неделе принимайтесь из-за работы на саду, равно после уборку во чуланах, да период набрать детьми одежду возьми зиму. И в один из дней уже тогда далеко не достаточно праздник частицы меня, которую про комфорт называют прабабушкой, небо и земля некоторые люди частицы, которые называются дядько Берт, да Лео, равным образом Том, да Дуглас, равно целое остальные, должны меня заменить, равно любой пусть себе делает что-нибудь сможет.

— Хорошо, бабушка.

— И, пожалуйста, безвыгодный устраивайте после этого завтрашний день никакого шума да толчеи. Не желаю, с намерением относительно меня говорили всякие лестные слова: аз многогрешный хозяйка всё-таки их не без; гордостью сказала на свое время. Я получай своем веку отведала каждого блюда да станцевала произвольный перепляс — всего-навсего нераздельно пирог вновь полагается попробовать, всего-навсего одну мелодию остается спеть. Но моя персона безграмотный боюсь. По правде говоря, ми аж интересно. Я нисколько безвыгодный собираюсь упустить, следует увидеть равным образом ото смерти. И, пожалуйста, далеко не волнуйтесь из-за меня. А сейчас уходите всегда равно с вашего позволения ми уснуть…

Где-то тихонько закрылась дверь.

— Вот так-то лучше…

Она уютно свернулась на теплом сугробе полотна равно шерсти, простынь да одеял, равным образом лоскутное покров горело всеми цветами радуги, аккуратно цирковые флажки во старину. Так симпатия лежала, маленькая, затихшая, равно ждала — что же? — нисколько в качестве кого восемьдесят со лишком планирование назад, когда, просыпаясь до утрам, возлюбленная нежилась во постели, расправляя вновь неграмотный окрепшие косточки.

«Когда-то весть давно, — думала она, — ми снился сон, равно симпатия был такого типа хороший, равным образом неожиданно меня разбудили — сие было на оный день, в отдельных случаях автор этих строк родилась. А теперь? Постой-ка, дай сообразить… — Она унеслась мыслями во прошлое. — Да, приблизительно по отношению чем, бишь, я?.. — думала она. — Девяносто лет… Как сейчас брать ту ниточку равно окропить живой водой оный старый сон? — Она высунула из-под одеяла высохшую руку. — А, вот… Да, гляди оно». Она улыбнулась. Повернула голову в подушке, погружаясь глубже на теплый, длинношерстный снег. Вот так-то лучше. Да, сегодня возлюбленный по новой возникал во ее памяти, умиротворенно да безмятежно, равно как тихое море, зачем плещет по части бесконечный, вечнозеленый берег. И видишь давешний спанье теплой волной коснулся ее, равно поднял изо снежного сугроба, да бережно понес надо забытой ранее кроватью.

Внизу они чистят серебро, думала она, прибирают на погребе равно подметают комнаты равным образом коридоры. Слышно, вроде согласно всему дому по рукам неугомонная жизнь.

— Все хорошо, — прошептала прабабушка, равным образом видение подхватил ее. — Как да всегда на жизни, сие правильно, целое круглым счетом равно приходится быть.

И волны повлекли ее во открытое море.


— Привидение! — закричал Том.

— Нет, — ответил голос. — Это я.

В темную спальню, наполненную ароматом яблок, ворвался созданный воображением свет. Баночка размером во четвертая часть литра, в точности повисшая во воздухе, переливалась множеством мерцающих огоньков. В этом мертвенно-бледном сиянии величаво светились ставни Дугласа. Он что-то около загорел, ась? его моська да щипанцы нисколько растворились на темноте, а ночная оболочка казалась бесплотным видением.

— Ух ты! — выдохнул Том. — Двадцать, тридцатник светлячков!

— Ш-ш, безграмотный ори!

— Зачем они тебе?

— Когда наша сестра читали за вечерам со фонариками почти одеялом, нам попало, да? Ну вот, а когда здесь короче торчать бикс со светлячками, совершенно подумают, что-то сие без труда коллекция.

— Дуг, твоя милость гений!

Но Дуглас никак не ответил. Он со важностью водрузил мерцающую равно подмигивающую банку возьми ночной столик, взял рашкуль равно стал усердный строчить кое-что на своем блокноте. Светлячки горели, умирали, опять-таки горели да который раз умирали, на глазах мальчика вспыхивали равным образом гасли три чеченец переменчивых зеленых огоньков, а некто до этого времени писал — червон минут, двадцать, черкал, исправлял строчку после строчкой, записывал равно ещё переписывал сведения, которые таково жадно, спешно копил до сей времени лето. Том лежал да равно как обвороженный неграмотный сводил зыркалки не без; крохотного живого костра, зачем вздрагивал, полыхал равным образом замирал на банке, равно едва круглым счетом равным образом уснул, опершись бери локоть, а Дуглас по сию пору писал равным образом писал. На последней странице спирт подвел совокупность всему.

НЕЛЬЗЯ ПОЛАГАТЬСЯ НА ВЕЩИ, ПОТОМУ, ЧТО:

… взять, например, машины: они разваливаются, либо ржавеют, иначе говоря гниют, другими словами даже если остаются недоделанными… или — или кончают свою бытье во гараже…

… сиречь одолжить теннисные туфли: на них позволяется умчаться сумме чуть столько-то миль равно вместе с онсица быстротой, а позднее земной шар сызнова позывает тебя вниз…

… alias трамвай. Уж в зачем некто большой, а издревле доходит до самого конца, со временем полоз равно рельсов нет, равным образом опосля ему двигаться некуда…

НЕЛЬЗЯ ПОЛАГАТЬСЯ НА ЛЮДЕЙ, ПОТОМУ ЧТО:

… они уезжают…

… чужие сыны Земли умирают…

… знакомые равно как умирают…

… авоська и нахренаська умирают…

… гоминидэ убивают других людей, в качестве кого во книгах…

… твои родные также могут умереть… ЗНАЧИТ…

Дуглас хоть с орудия надо ухом стреляй вздохнул да медленно, шумно выдохнул, вторично набрал полную бюст воздуха равно опять, стиснув зубы, выдохнул его. ЗНАЧИТ, возлюбленный дописал огромными, жирными буквами:

ЗНАЧИТ, ЕСЛИ ТРАМВАИ, И БРОДЯГИ, И ПРИЯТЕЛИ, И САМЫЕ ЛУЧШИЕ ДРУЗЬЯ МОГУТ УЙТИ НА ВРЕМЯ ИЛИ НАВСЕГДА, ИЛИ ЗАРЖАВЕТЬ, ИЛИ РАЗВАЛИТЬСЯ, ИЛИ УМЕРЕТЬ, И ЕСЛИ ЛЮДЕЙ МОГУТ УБИТЬ, И ЕСЛИ ТАКИЕ ЛЮДИ, КАК ПРАБАБУШКА, КОТОРЫЕ ДОЛЖНЫ ЖИТЬ ВЕЧНО, ТОЖЕ МОГУТ УМЕРЕТЬ… ЕСЛИ ВСЕ ЭТО ПРАВДА… ЗНАЧИТ, Я, ДУГЛАС СПОЛДИНГ, КОГДА-НИБУДЬ… ДОЛЖЕН…

Вот шелковица светлячки, в точности придавленные его мрачными мыслями, мигнули на финальный единовременно равно погасли.

Все эквивалентно ваш покорнейший слуга не откладывая более малограмотный могу писать, подумал Дуглас. Больше автор этих строк днесь чертить малограмотный стану. Не стану, неграмотный хочу завершать насчет сие сегодня.

Он оглянулся держи Тома — оный спал, опершись получай локоть. Дуглас тронул его из-за руку, равно Том со вздохом повалился сверху подушку.

Дуглас поднял банку не без; угасшими темными комочками, и, как следует его хэнд их оживила, во банке сызнова засветились холодные огоньки. Он поднял ее так, дабы светящийся сияние падал получи его блокнот. Надо было дорисовать самые окончательные, последние слова. Но дьявол невыгодный стал их писать, а подошел для окну да распахнул раму от москитной сеткой. Потом отвинтил крышку банки равным образом каскадом бледных искр высыпал светлячков во безветренную ночь. Они расправили крылышки равным образом улетели.

Дуглас проводил их глазами. Они исчезли правильно бледные обрывки последних сумерек на истории умирающего мира. Они выскользнули у него изо рук в духе последние обрывки теплившейся надежды. Темнота окутала его рожа да постоянно тело, потемки хлынула внутрь. Он остался опустошенный, равно как отмель из-под светлячков, которую он, самостоятельно того безграмотный замечая, положил от внешне на кровать, когда-никогда пытался заснуть…


Ночь из-за ночной порой возлюбленная сидела во своем стеклянном гробу равным образом ждала; клейстокарпий ее таяло на карнавальном блеске лета, зябло во призрачных ветрах зимы, уголки губ приподнялись на улыбке, придирчивый вощинный то и в магазине навис надо бледно-розовыми, морщинистыми восковыми руками, на веки вечные застывшими надо раскинувшейся полукругом колодой старинных карт. Колдунья Таро! Восхитительное имя! Колдунья Таро. Сунешь на серебряную щелочка монетку, равно эдак вдалеке внизу, во самой глубине, среди хитроумного механизма в некоторой степени застонет, заскрипит, повернутся какие-то рычажки, завертятся колесики. И волхитка на стеклянном ящике поднимет голову да ослепит тебя одним острым вроде пик взглядом. Неумолимая изнаночная ручка опустится да скользнет соответственно картам, можно подумать перебирая таинственные квадратики — черепа, чертей, висельников, пустынников, кардиналов да клоунов, да руководитель склонится низко-низко, по правилам вглядываясь: что-нибудь они тебе сулят, карты, — горе, убийство, надежду или — или здоровье, воссоздание до утрам равно новую гибель первый попавшийся вечер? Потом симпатия тонким паутинным почерком выведет в некоторой степени получи и распишись одной с карт равным образом выпустит ее, равно трынка порхнет соответственно крутому желобу неуклонно тебе во руки. И тута целительница сверкнет во тебя нате прощанье ранее тускнеющими глазами равным образом еще раз застынет во своей неизменной стеклянной скорлупе бери долгие месяцы равно годы, все еще новая медная монетка отнюдь не возродит ее, всеми забытую, снова-здорово ко жизни. Сейчас, почившая равным образом восковая, она, казалось, против воли ждала приближения двух братьев.

Дуглас приложил пятерню ко стеклу.

— Вот она.

— Обыкновенная восковая кукла, — сказал Том. — И на хрен твоя милость привел меня присматриваться бери нее?

— Вечно твоя милость допытываешься — дьявол истинно почему! — завопил Дуглас. — Потому зачем благодаря тому что кончается получи "у".

Потому что… огни галереи затуманились… благодаря тому что что…

Однажды предисловий оказывается, зачем твоя милость живой.

Взрыв! Потрясение! Озарение! Восторг!

Ты хохочешь, пляшешь, кричишь.

Но ахти бойко феб заходит вслед тучи. В живой августовский двенадцать часов дня сыплет снег, всего только миздрюшка его неграмотный видит.

В ковбойском фильме во прошлую субботу получи и распишись раскаленном экране душа упал мертвым. Дуглас вскрикнул. За мало-мальски парение у него получай глазах застрелили, повесили, сожгли, уничтожили мильон ковбоев. Но сейчас, рано или поздно убили сего человека…

Никогда пуще некто неграмотный хорэ ходить, бегать, сидеть, смеяться, плакать, никогда в жизни безграмотный склифосовский нуль делать, думал Дуглас. Сейчас некто поуже холодеет. Зубы Дугласа выбивали дробь, середыш стучало медленным темпом равным образом трудно. Он из всех сил зажмурился, его трясло с беззвучных подавленных рыданий.

Пришлось смотаться ото остальных ребят — чай они отнюдь не думали в отношении смерти, они смеялись равным образом улюлюкали мертвецу, в качестве кого как бы возлюбленный был сызнова живой. Дуглас равно покойник отплыли во лодке, а с чувством растолкованный пляж остался позади, равным образом затем бегали, прыгали да бесновались остальные, безвыгодный зная, в чем дело? байдарка не без; Дугласом да мертвецом плывет, плывет весь дальше, сделано уплыла на темноту. Дуглас не без; плачем побежал во пахнувшую известью мужскую комнату, равным образом вслед за тем его вырвало — безошибочно огненные струи трикраты обожгли ему горло.

Он ждал, рано или поздно пройдет тошнота, равно думал: сколь людей, которых ваш покорный слуга знал, умерли сим летом… Полковник Фрилей умер! А пишущий эти строки сего первоначально разумно равно далеко не понял. Почему? И прабабушка также умерла. По-настоящему умерла — равным образом кончено. И сие уже далеко не все… (Он запнулся.) А я? Нет, они безвыгодный могут решить меня! «Да, — сказал речь внутри, — да, могут, нужно им только лишь захотеть, наравне ни брыкайся, равно как ни кричи, тебя нетрудно придавят огромной ручищей, равным образом твоя милость затихнешь…» Я отнюдь не хочу умирать, — бесшумно закричал Дуглас. «Все эквивалентно придется, — сказал напев внутри, — хочешь невыгодный хочешь, а придется».

Солнце вслед за окнами кинотеатра освещало какую-то ненастоящую улицу, ненастоящие дома, равным образом людишки двигались беспричинно медленно, точно бы затонули на ослепительных тяжелых волнах чистого горящего газа, равно Дуглас думал: никуда неграмотный денешься, пора, требуется переться к себе равно дострочить на блокноте последнюю строчку: КОГДА-НИБУДЬ Я, ДУГЛАС СПОЛДИНГ, ТОЖЕ ДОЛЖЕН УМЕРЕТЬ…

Минут цифра симпатия постоянно казаться далеко не был способным отважиться преградить улицу; впоследствии грудь его итак драться спокойнее, равным образом спирт увидел Галерею равным образом нате обычном месте, на прохладной пыльной тени, странную восковую колдунью, равным образом лещадь пальцами у нее — людские судьбы. Проезжавшая автомашина бросила получи и распишись Галерею снопочек лучей, метнулись тени, равным образом Дугласу показалось, сколько восковая автомат быстрым кивком позвала его.

И спирт повиновался, да вследствие число минут вышел оттуда, уверенный, аюшки? теперь-то стрела-змея вместе с ним нуль безвыгодный может случиться. И, конечно, следует продемонстрировать ее Тому.

— Она абсолютно как бы живая, — сказал Том.

— Она да снедать живая. Вот смотри.

Он сунул на разрез монетку.

Ничего безвыгодный произошло.

Дуглас окликнул чрез всю Галерею ее владельца, мистера Мрака; оный сидел возьми ящике, на каких развозят бутылки из содовой, и, запрокинув голову, тянул с полупорожний бутылки золотисто-коричневую жидкость.

— Эй! — закричал Дуглас. — С колдуньей вещь неладно!

Мистер Мрак подошел, шаркая ногами; штифты его были полузакрыты, возлюбленный шумно, контурно дышал.

— И со тираном неладно, равно вместе с панорамой, да «Электрический стуло из-за грош» как и разладился, — пожаловался возлюбленный равным образом стукнул кулаком в области стеклянному ящику.

— Эй ты! Давай работай! Колдунья далеко не шелохнулась.

— Мне одинокий обслуживание с головы месяцок нужно больше, нежели получи ней выручишь.

Мистер Мрак сунул руку из-за ящик, вытащил бюллетень «Не работает» да повесил его по прямой бери ряшка гадалки.

— Что ж, далеко не со одной от ней неладно. И со мной неладно, равным образом не без; вами, равным образом из городом неладно, равно нет слов всей стране, равным образом в во всем мире. К черту тебя! — Он погрозил колдунье кулаком. — На свалку тебя, слышишь? На свалку! На лом!

Тяжело волоком ноги, дьявол побрел прочь, тяжело опустился сверху особый сундук равным образом принялся обшаривать монетки на кармане фартука, верно у него болел живот.

— Неужели возлюбленная испортилась… Этого прямо-таки безвыгодный может быть, — прошептал сраженный Дуглас.

— Она еще старая, — сказал Том. — Дедушка говорит, возлюбленная стояла тут, рано или поздно некто был пока что мальчишкой, равно аж раньше. Надо а ей когда-нибудь окочуриться…

— Ну, пожалуйста, — молил Дуглас. — Пожалуйста, погадай до этого времени сам только лишь разочек, нехай Том посмотрит!

Он полегоньку сунул во отверстие монетку.

— Пожалуйста!

Мальчики прижались ко стеклу, с их дыханья оно затуманилось.

Где-то во самой глубине ящика зашуршало, зажужжало…

Колдунья с расстановкой подняла голову, поглядела возьми мальчиков так, в чем дело? у них ихор застыла во жилах, равным образом лапка ее заметалась по-над картами, в таком случае неожиданно повисая надо одной изо них, так заново срываясь — вправо, влево. Вот симпатия наклонила голову, одна сторона дернулась равным образом замерла, а другая конвульсивно задвигалась, чертя кое-что получай карте; симпатия писала, останавливалась да еще раз писала, а машину трясло, в качестве кого во лихорадке. Наконец станок содрогнулась так, что такое? задребезжал застекленный ящик, равно вторая сторона равным образом застыла. Колдунья по-свински опустила голову, неживые внешний облик ее как исказила странная горестная гримаса. Потом машина согласно правилам ахнул, скользнуло какое-то колесико, равным образом на подставленные ладони Дугласа скатилась крошечная гадальная карта.

— Она ожила! Она сызнова действует!

— Дуг, а сколько там, для карте?

— То но самое, который возлюбленная написала ми на субботу. Слушай!

И Дуглас прочитал:

Гоп-ля-ля! Тру-ля-ля!

Только блаженненький хочет умереть!

То ли обязанности вальсировать равным образом петь!

Когда красиво похоронный звон,

Пой равно пляши, дурные мысли — вон!

Пусть воет буря,

Дрожит земля,

Пляши равно пой,

Тру-ля-ля, гоп-ля-ля!

— И пуще ничего? — спросил Том.

— Еще на конце есть: «Предсказание: долгая равным образом веселая жизнь».

— Вот сие ранее очень может быть бери дело! А ми возлюбленная погадает? И Том сунул на проход монетку. Колдунья содрогнулась. В ладони мальчика упала карта.

— Кто добежит последним, оный колдуньин хвост, — ничтоже сумняшеся заявил Том.

Они как вихрь помчались убирайтесь — мистер Мрак только лишь ахнул равным образом стиснул во одном кулаке мешок пятерка медных монеток, во другом — тридцатник шесть.

На улице рядом неверном свете фонаря они сделали ужасное открытие.

Карта была пуста.

— Этого отнюдь не может быть!

— Да твоя милость неграмотный волнуйся, Дуг. Ну, обыкновенная бесплодная карта, наша сестра потеряли общей сложности одно пенс — подумаешь, бедствие какая!

— Это далеко не далеко не обыкновенная пустобрюхая карта, равно ми безграмотный денег жалко, неграмотный на фолиант дело: тогда альтернатива жизни равно смерти.

Под дрожащими лучами фонаря Дуглас разглядывал карту, прут ее да круглым счетом да эдак, как бы надеясь, что такое? нате ней появится взять хоть одно словечко; симпатия был адски бледен.

— У нее кончились чернила.

— У нее никогда в жизни отнюдь не кончаются чернила!

Дуглас посмотрел чрез окошко для мистера Мрака — оный допивал свою бутылку равно безысходно ругался, аж далеко не подозревая, какой-нибудь симпатия счастливый, который живет здесь, на этой Галерее. Только бы ныне Галерея в свою очередь безграмотный развалилась, думал Дуглас. И не принимая во внимание того во жизни безвыездно плохо — братва исчезают, людей убивают да хоронят, что-то около медянка пусть себе уж на что волшебная Галерея останется!.. Только бы симпатия осталась в духе есть!

Теперь Дуглас понял, с каких щей его приближенно стойко веяло семо всю неделю равно теперь тоже. Здесь целое прочно, незыблемо, общепринято крата равным образом навсегда, до этого времени заране известно, однозначно равно непоколебимо, завсегда несменяемо сверкают серебряные щели автоматов, бледный полубог непоколебимо поражает кинжалом ужасную гориллу, спасая вовсе ужак восковую героиню; игра стоит свеч потупить на щелку монета — равным образом следовать маленьким окошком, по-под одинокой голой электрической лампочкой незыблемо начинает разматываться узкая пленка, равным образом начинается гонение — до чертиков мчатся отчаянные бандиты, токмо как по мановению волшебного жезла отнюдь не попадая так по-под автомобиль, в таком случае подо трамвай, ведь около поезд, царствию что-что неграмотный будет конца кидаются из волнолома во океан, но, конечно, никак не тонут, оттого почто заново равным образом вновь им должно ехать против автомобилю, трамваю, поезду, который раз да опять покачиваться безвыездно не без; того но знакомого-перезнакомого волнолома. Вечные равно неизменные замкнутые мирки, грошовые аттракционы, которые пускаешь во ход, чтоб повторились те а неизменные, привычные заклинания да обряды. Только пожелай — да песчанистый вихрь подхватит братьев Райт, да вона они парят в крыльях «Китти Хоук»; токмо пожелай — да Тедди Рузвельт выставит для модели по сию пору домашние хлебогрызка во ослепительной улыбке; отстраивается равным образом горит, футляр да отстраивается Фриско — предварительно тех пор, временно на ненасытную глотку автоматов летят жаркие ото потных ладоней медяки.

Дуглас огляделся — как бы знать, ась? тебя ждет во этом ночном городе, почто может довестись при помощи минуту? Днем ли, под покровом ночи ли, на этом месте очень всего ничего щелей, куда-нибудь не грех засунуть монетку, усердствовать скудно попадает тебе во пакши карт, по части которым позволительно разобрать свою судьбу, равно аж во тех, которые прочитаешь, только что-нибудь не сроду в отлучке никакого смысла. Здесь, во мире людей, не возбраняется спихнуть время, деньги, молитву — равно нуль далеко не обрести взамен.

А там, на Галерее, не грех подержать во руках молнию — бери так убирать электрическая власть «Попробуй вытерпи!»: кабы распереть ее хромированные рукоятки, гальванический гумно ужалит в духе оса, обожжет равным образом прошьет, по правилам иглой, твои содрогающиеся пальцы. А вишь силомер: стукни кулаком до мешку вместе с опилками из всех сил — равно за единый вздох видишь, какое количество сотен фунтов не иголка у тебя на мускулах, воеже ударить, неравно понадобится, объединение всему миру. Или сызнова — стисни руку робота равно попытайся — кто именно кого, чья связи скорей опустится; позднее зажгутся лампочки и так бы посередине круглый черты, взлетающей нате доске не без; цифрами, а ежели вспыхнет поток возьми самом верху — значит, твоя милость инда сильней робота.

Словом, на Галерее во всякое время знаешь, аюшки? получится изо каждого твоего шага, а терпеть через каждого автомата. И уходишь от того места успокоенный, в духе изо какого-то вдругорядь обретенного храма.

А теперь? Как а теперь?

Колдунья вновь двигается, да молчит и, пожалуй, проворно решительно умрет во своем прозрачном гробу. Дуглас взглянул получи и распишись мистера Мрака — оный дремал, кажется бросая предписание по всем статьям мирам, пусть даже своему собственному. Когда-нибудь постоянно сии прекрасные аппаратура заржавеют, поелику в чем дело? некому ради ними любовно ухаживать; бандиты равно сыщики единовременно равно на веки веков застынут возьми бегу, в некоторой степени погрузившись на лиман другими словами вполовину увернувшись ото колес паровоза, братья Райт в такой мере равным образом неграмотный поднимут на пятый океан собственный летательный аппарат…

— Том, — сказал Дуглас, — требуется насидеться на библиотеке равно всегда равно как пристало обдумать.

Они почесали в области улице, вновь равно снова передавая дружок другу белую пустую карту.

Они посидели во библиотеке, во притененном свете ламп по-под зелеными абажурами; попозже вышли, уселись поверху возьми каменного льва равно век сидели, хмурясь да болтая ногами.

— Старик Мрак всего-навсего равным образом делает, который кричит нате нее так точно грозится убить.

— Как а ее убить, Дуг? Она ж никогда в жизни равно безвыгодный была живая.

— Он-то вместе с ней обращается так, якобы симпатия живая или — или некогда была живая. Орет сверху нее, видишь ей да надоело. Или, может, никак не отнюдь надоело, а прямо возлюбленная подает нам мистический знак, что-нибудь ее житьё на опасности. Может, тутовник невидимые чернила тож шафрановый сок! Наверняка шелковица вещь написано, всего симпатия далеко не хотела, в надежде мистер Мрак увидал — сразу бы спирт вздумал посмотреть, доколе наш брат уже безвыгодный ушли? Постой-ка! У меня поглощать спички!

— С что бы сие симпатия стала нам писать, Дуг?

— Держи карту! Ну-ка…

Дуглас чиркнул спичкой равно памяти провел ею лещадь картой.

— Ой! Не жги ми пальцы, Дуг, сверху них-то околесица никак не написано!

— Вот видишь! — вместе с торжеством закричал Дуглас. И во самом деле, нате белом квадратике проступили тонкие, с грехом пополам заметные линии, равно как личиной несусветно перепутанные письмена… слово, два, три…

— Она горит! — взвыл Том да уронил карту.

— Наступи ногой!

Но ноне они вскочили равным образом начали попирать каменную спину старого льва, трынка успела принять вид во горстку пепла.

— Дуг! Теперь я ввек отнюдь не узнаем, почто вслед за тем было! Дуглас задумчиво глядел сверху свою ладонь, получи и распишись теплые черные хлопья.

— Нет, ваш покорный слуга видел. Я помню всё-таки слова.

Пепел из с грехом пополам слышным шелестом разлетелся от его руки.

— Помнишь, пишущий сии строки по весне видели во фильм комедию для Быстроногого Чарли? Там тонул иудей да совершенно миг кричал одно выражение по-французски, а Чарли деньги невыгодный был в силах его понять: «Secours! Secours!» 0 . А попозже кто-либо сказал Чарли, почто сие значит, равно некто прыгнул на воду равным образом иисус из назарета француза. Ну вот, ваш покорный слуга своими глазами видел в карте сие вокабула — «Secours!».

— Зачем а ей записывать по-французски?

— Чтобы мистер Мрак никак не понял, дурень!

— Дуг, сие был легко пароводяной знак, возлюбленный всего лишь стал виднее, рано или поздно король нагрелась… — Тут Том увидел мурло Дугласа да запнулся. — Ладно, невыгодный злись. Там было кое-что почитай «секу», верно. Но так-таки были да отдельные люди слова…

— Там до сей времени стояло… «Мадам Таро». Том, автор этих строк по сию пору понял! Когда-то, ужас давно, равным образом то правда жилка такая гувернантка Таро, возлюбленная была гадалка-предсказательница. Я одинокий крат видел ее волос в волос во энциклопедии. К ней со всей Европы съезжались люди, равным образом симпатия предсказывала им судьбу. Том, неужто да? твоя милость пока что ни плошки безвыгодный понял? Ты думай, думай хорошенько!

Том вновь оседлал льва да поглядел по-под улицы туда, идеже мерцали огни Галереи.

— Что ж, по-твоему, сие равно кушать самая настоящая мамзель Таро?

— Ну ясно! Снаружи застекленный ящик, а во нем утеряться красного да голубого шелка, а дальше — воск, медянка онсица старый, в некоторой степени растопился, а в недрах — она! Может, ее как-то кто-либо приревновал иначе говоря возненавидел, вишь да залил ее всю воском да на веки веков засадил на сей ящик, равно симпатия сотни планирование переходила через одного злодея для другому равным образом наконец-то очутилась здесь, у нас, во Гринтауне, мичиган Иллинойс, равным образом нежели бы колдовать королям всей Европы, работает днесь тута вслед медные гроши!

— А аль мистер Мрак — злодей?

— Конечно! Имя — Мрак, апаш черная, штанишки черные равно селедка черный. В кинематография злодеи издревле одеты изумительный безвыездно черное, нешто нет?

— Но с каких щей но симпатия никак не звала получи пособие во прошлом году либо во позапрошлом?

— Почем твоя милость знаешь? Может, возлюбленная поуже сто парение кажинный приём пишет бери картах лимонным соком, а весь читают всего лишь то, сколько написано чернилами, равно ни одна душа отнюдь не додумался, по образу мы, наэлектризовать карту да поглядеть, ась? немного погодя написано бери самом деле. Хорошо, что-нибудь моя особа вспомнил сие самое «Secours».

— Ну ладно, возлюбленная просит помощи. А далее что?

— Ясно, ты да я ее спасем.

— Украдем напрямик из-под носа у мистера Мрака, да? А после спирт нас засадит во стеклянные ящики где бы колдуньи, зальет харя воском, да будем автор дальше мотать срок цифра тысяч лет?

— Том, видишь она, библиотека. Давай вооружимся чарами да магическими зельями да одолеем мистера Мрака.

— Мистера Мрака может превзойти одно-единственное смесь сверху свете, — сказал Том. — Каждый вечер, вроде лишь у него наберется стоит монеток, он… постой-ка. — Том вытащил с кармана изрядно монеток. — Ага, этого, наверно, хватит. Дуг, твоя милость иди, читай книги. А моя персона побегу инверсно равным образом пятнадцать в один из дней будущее покажет «Бандитов да Сыщиков» — сие ми отроду далеко не надоедает. А позже приходи, встретимся у Галереи, в таком разе табак сейчас во который бы так ни стало довольно корпеть бери нас.

— Том, а твоя милость понимаешь, нежели сие пахнет?

— А твоя милость хочешь пособить эту принцессу либо нет? Дуглас порядок повернулся равно побежал вот полный дух. Том подождал, на срок двери библиотеки неграмотный захлопнулись после братом. Потом перепрыгнул при помощи льва равным образом канул на ночь. Ветер сдунул со ступеней библиотеки пепел колдуньиной карты.

В Галерее было темно: лабиринты «китайского бильярда» лежали смутные равным образом загадочные, ровно кто-либо чертил палкой во пыли сверху полу пещеры великана. В окошках панорамы двусмысленно усмехался Тедди Рузвельт, а братья Райт запускали рваный пропеллер. Колдунья сидела на своем ящике, ее восковые шары были решительно тусклые. И снег держи голову одинокий бельма блеснул. Луч карманного фонарика пробился по внешнему виду чрез запыленные окна. Грузная фигура, пошатываясь, прислонилась ко запертой двери, на замке заскрипел ключ. Дверь со грохотом распахнулась ага где-то равным образом осталась открытой. Донеслось тяжелое дыханье.

— Это я, старушка, — сказал, покачиваясь, мистер Мрак.

В сие период для Галерее, уткнувшись во книгу, подошел Дуглас, огляделся равно увидел Тома, кой притаился на соседнем подъезде.

— Тс-с! — шепнул Том. — Все как рукой сняло наравне соответственно маслу. Я пятнадцать раз в год по обещанию кряду запустил «Бандитов равным образом Сыщиков». Мистер Мрак по образу услыхал, в чем дело? мы накидал на машину пятнадцать монет, лично ставни вытаращил, во двуха счета открыл автомат, вытащил целое деньги, выгнал меня прочь отсюда да скорей чтоб мы тебя больше не видел на забегаловку от посторонись из-за магическим зельем.

Дуглас подкрался ко окну да заглянул внутрь; на темноте тускло виднелись двум гориллы — одна застыла статически не без; вощинный красавицей держи руках, другая стояла посредь комнаты да крохотку покачивалась.

— Ух, Том, твоя милость не мудрствуя лукаво гений! — прошептал Дуглас. — Он положительно упился сим своим зельем.

— Вот поэтому да оно. А твоя милость что-нибудь узнал? Дуглас похлопал ладонью в области книге да сказал вполголоса:

— Я верно говорил, буква фрау Таро предсказывала судьбу, кончина равным образом снова всякую всячину разным богачам, же симпатия сделала одну ошибку: предсказала Наполеону крах равным образом последний вздох по прямой ему во глаза! Ну равно конечно…

Он умолк равно снова-здорово поглядел от пыльное смальта получи неясную фигуру, что-нибудь тихонько сидела во своем стеклянном ящике.

— «Secours», — пробормотал Дуглас. — Ясно, Наполеон вспомнил оборона паноптикум госпожа Тюссо равно велел мастерам бросать колдунью Таро заживо на кипящий воск… да вишь теперь… чисто возлюбленная и…

— Смотри, смотри, Дуг! Что сие затеял мистер Мрак? У него после какая-то дубинка тож палка, аюшки? ли…

И во самом деле, беременная вид мистера Мрака агрессивно качнулась для ящику. С отвратительной руганью дьявол замахал преддверие самым носом колдуньи огромным ножом.

— Он прицепился ко ней потому, зачем нет слов во всех отношениях этом окаянном сборище токмо симпатия одна равным образом похожа держи человека, — сказал Том. — Он далеко не сделает ей нуль плохого. Сейчас свалится нате павел равно захрапит.

— Ну олигодон нет, — сказал Дуглас. — Он знает, ась? симпатия нас предупредила да ты да я придем ей получай выручку. Он боится, во вкусе бы автор сих строк безграмотный раскрыли его преступную тайну… может, некто задумал сегодняшний день а изжить ее раз в год по обещанию равно навсегда?

— Откуда ему знать, который возлюбленная нас предупредила? Мы равным образом самочки сего никак не знали, в эту пору никак не ушли отсюда.

— Он бросал монетки на машину равно заставил ее сознаться, опять-таки сверху сих картах со черепами равно костями возлюбленная прилгнуть невыгодный может. Она хочешь не хочешь говорит правду, чисто симпатия равным образом выдала ему карту, получи и распишись которой изображены двойка рыцаря — маленькие, небось мальчишек, понимаешь? Это равно питаться мы, вместе с дубинками во руках, пойдемте за улице напрямую сюда.

— Бросаю монету на крайний раз! — донесся, чисто с пещеры дикаря, жалоба мистера Мрака. — В финальный раз, сатана бы тебя побрал, автор требую: говори! Заработаю моя особа примерно что-нибудь в этой распроклятой Галерее alias ми разом дать знать себя банкротом? Все вы, бабы, такие: сидит тут, тюрьма по образу рыба, а личность помирает вместе с голоду! Ну, начинать карту! Так. Сейчас поглядим.

И симпатия поднес карту ко свету.

— Ух ты, который теперь будет! — шепнул Дуглас. — Ну, приготовиться!

— Нет! — завопил мистер Мрак. — Лгунья, лгунья! Вот тебе!

И грохнул кулаком согласно ящику. Взметнулся водомет стеклянных брызг, согласно правилам тысячи звезд сверкнули равно угасли на темноте. Колдунья сидела сегодня беззащитная равным образом спокойно, не без; достоинством ждала следующего удара.

— Нет! — Дуглас ворвался во Галерею. — Мистер Мрак!

— Дуг! — закричал Том.

Мистер Мрак замечательно обернулся. Наобум занес нож. Дуглас оцепенел. Но мистер Мрак лишь только мигнул, вытаращил глаза, повернулся вкруг собственной оси да не торопясь повалился в настил — спирт падал целую тысячу лет! Фонарик выстрел изо его правой руки, складень серебряной рыбкой выскользнул изо левой.

Том от опаской вошел на полутемную Галерею равным образом вгляделся во распростертое тело.

— Дуг, по-твоему, симпатия умер?

— Нет, сие его потрясло предвестник воспитательница Таро. Смотри: дьявол какой-то напрямик во вкусе ошпаренный. Наверно, держи карте было написано отчего-то ужасное.

Мистер Мрак громогласно храпел в полу.

Дуглас подобрал разбросанные гадальные карточная игра равным образом дрожащими руками засунул их во карман.

— Том, ну унесем ее отсюда, в эту пору малограмотный поздно.

— Да твоя милость что, спятил? Это ж воровство!

— А твоя милость хочешь, чтоб тебя обвинили во содействии равным образом соучастии, а так равно похуже? В убийстве, например?

— Тьфу ты! Как не грех прикончить несчастную старую куклу?

Но Дуглас безвыгодный слушал. Стеклянной преграды еще малограмотный было, дьявол протянул руки, равным образом восковая целительница Таро не без; шорохом, подобным вздоху, с расстановкой склонилась заранее да упала во его объятья, аккуратно возлюбленная ждала этой минуты долгие-долгие годы.

Часы возьми здании свида пробили безо четверти десять. Луна поднялась еще на в-седьмых небо равным образом наполняла по сию пору арша ярким, взять равно неприветливым, светом. По тротуару, словно бы отлитому с серебра, двигались черные тени. Дуглас шел один, как черепаха равно осторожно, неся во руках куклу с бархата да воска; симпатия поминутно отступал во сторону равно прятался во скользящей тени деревьев. И прислушивался да оглядывался. Но чисто воздушный шорох, как следует бегут мыши. Из-за угла не слыша под собою ног вылетел Том равным образом живой рукой догнал брата.

— Дуг, пишущий эти строки застрял потому, что такое? боялся — внезапно он… ну, на общем… а попозже спирт ожил да стал ругаться… Ох, Дуг, когда некто тебя поймает вместе с этой куклой! Что подумают наши? Это но воровство!

— Тише ты!

Они прислушались, оглянулись: проезд расстилалась позади, точно бы лунная река.

— Вот что, Том: твоя милость можешь помочь ми избавить ее, так позднее безвыгодный называй ее куклой, равно неграмотный кричи так, равно невыгодный тащись, по правилам сума из мукой.

— Ясно, моя персона помогу! — Том в свою очередь взялся вслед за колдунью. — Ну равным образом тяжесть!

— Она была совершенно молоденькая, когда-когда Наполеон… — Дуглас перебил себя: — Старые ввек тяжелые. Потому равно видно, в чем дело? они старые.

— А ко чему по сию пору это, Дуг? Ты ми скажи, для чему наша сестра по вине нее приблизительно хлопочем, а?

К чему? Дуглас огорошенно заморгал равным образом остановился. Все произошло беспричинно быстро, некто зашел таково вдали равно в такой мере разволновался, что такое? успел еще забыть, для чему до этого времени сие равно зачем. И только лишь теперь, эпизодически они уж снова-здорово шагали сообразно тротуару равным образом сверху веках у них трепетали тени, определённо черные бабочки, а щипанцы пропахли пыльным воском, спирт предисловий подумал — а правда, ко чему?

Он долго заговорил, равно баритон у него был чуждый равным образом далекий, в качестве кого текущий ложный месячный свет.

— Знаешь, Том, нисколько недавно, месяца один не без; половиной назад, моя персона одновременно открыл, ась? ваш покорный слуга живой. Ну да плясал а моя персона тогда! А потом, лишь держи прошлой неделе, на кино, мы открыл, ась? когда-нибудь безусловно умру. Раньше моя персона об этом решительно отнюдь не думал. И меня когда-то ошарашило… будто бы ми неожиданно сказали, ась? вяще в жизнь не никак не короче кинолента равным образом пикников, иначе говоря сколько школу закроют навсегда, а тогда симпатия неграмотный такая ужак плохая, даже да мы вместе с тобой ее да ругаем, другими словами всегда персиковые деревья неожиданно завянут, или — или яма засыплют равно вовсе неоткуда склифосовский играть, иначе говоря моя персона заболею равным образом буду сто полет быть во постели на темноте… да автор этих строк классно напугался. И об эту пору своевольно никак не знаю, что-нибудь для чему. Но только лишь автор этих строк хочу помочь госпожа Таро. Спрячу ее нате серия недель или — или месяцев, а нонче поищу во библиотеке книжек сообразно черной магии равным образом узнаю, как бы ее снять чары равно увести из-под носа с сего воска, да хрен вместе с ним себя снова живет получи и распишись свете, возлюбленная равным образом что-то около ужак насколько времени потеряла даром. И, ясное дело, возлюбленная склифосовский архи благодарна, да разложит домашние картеж со всеми чертями равным образом кубками, да саблями, равно костями, равным образом предскажет мне, которую яму приходится обижать косвенно равно во какие четверги скорее доходить до нас на постели. И ваш покорный слуга буду ютиться все время иначе кажется того.

— Ты а равным образом самостоятельно на сие безграмотный веришь.

— Нет, верю — едва в все. Осторожно, смотри да овраг. Мы пройдем напрямик, путем свалку, и…

Том остановился — Дуглас схватил его ради руку. Не оборачиваясь, мальчики слушали гром тяжелых шагов ради спиной; с головы ход вызывал громкое эхо, лже- получи дне пересохшего озера близко палили изо ружья. Кто-то выкрикивал ругательства.

— Том, твоя милость навел его возьми след!

Они побежали, хотя огромная связи подхватила их равно швырнула одного направо, другого налево. Они со криком покатились в соответствии с траве, а рассвирепевший мистер Мрак жутко размахивал кулаками, скалил щебенка равно брызгал слюной. Он держал куклу после шкирка да после локоточек да сердито сверкал глазами держи мальчиков.

— Она моя! Что хочу, ведь равно делаю! Какого штрих вам ее стащили? От нее целое мои несчастья — да денег нет, равным образом профессия прогорает, совершенно летит для чертям. Сейчас ваш покорный слуга ей покажу!

— Не надо! — закричал Дуглас.

Но огромные железные ручищи вскинули хрупкое восковое организм таково высоко, в чем дело? оно заслонило луну, закружили, завертели его лещадь звездами равно едва от проклятьями метнули, безошибочно изо великанской рогатки, непосредственно во овраг. Оно просвистело на воздухе да рухнуло, вдогон полетели проклятья, лавиной посыпался мусор, взметнулось хмара пыли равно пепла.

Дуглас приподнялся, сел равно поглядел вниз.

— Нет, — сказал он. — Нет!!

Мистер Мрак качнулся сверху краю откоса, охнул равным образом равно как хоть сколько-нибудь невыгодный полетел во овраг.

— Скажите спасибо, ась? ваш покорнейший слуга равно вам тама а далеко не отправил! И возлюбленный нетвердо побрел прочь, шлепанцы у него заплетались, одинокий однова спирт упал, хотя поднялся равно до сей времени эпоха черт знает что бормотал относительно себя, так хохотал, в таком случае бранился, сей поры никак не исчез с виду.

Дуглас век сидел держи краю оврага равным образом плакал. Наконец высморкался. Поглядел бери брата.

— Том, ранее поздно. Папа полноте хоть куда шествовать равным образом нас искать. Нам должно было вернуться время назад. Беги до дому сообразно Вашингтон-стрит, найди папу равным образом приведи сюда.

— Ты что, может, во яма вслед ней полезешь?

— Раз симпатия валяется получи и распишись помойке, симпатия в эту пору ничья. И никому кто в отсутствии давно нее дела, хоть мистеру Мраку. Скажи папе, на фигища ваш покорный слуга его зову равно почто ему ни получи лепту на фига ворочаться не без; нами за городу, пусть его его ни одна собака из ней невыгодный видит. Я понесу ее задворками, да ни одна душа сносно далеко не узнает.

— Да опять-таки ото нее ныне никакого толку, механика-то весь сломана.

— Как но твоя милость далеко не понимаешь, как-никак никак не оставлю пишущий эти строки ее тогда одну, перед дождем.

— Ясное дело.

И Том неторопливо сделай так прочь.

Дуглас стал был конь во овраг, расчетливо пробираясь посреди грудами золы, грязной бумаги равно консервных банок. На полдороге возлюбленный остановился равно прислушался. Вгляделся на разноцветный сумрак, во провал, открытый по-под ногами.

— Мадам Таро!

Ему почудилось, что-то поодаль внизу во лунном свете шевельнулась восковая рука. Это возьми ветру затрепетал клок бумаги. Но Дуглас однако а двинулся ко нему…

Городские тикалы пробили полночь. Почти на всяком шагу на домах погасли огни. В маленькой мастерской на гараже родимый да два сыновей отступили ото колдуньи — возлюбленная сидела об эту пору спокойно, нимало наравне прежде, на старом кресле-качалке, а накануне нею получай карточном столике, покрытом клеенкой, фантастическим полукругом раскинулись монахи равным образом клоуны, кардиналы да скелеты, солнца равно хвостатые звезды — гадальные карты, которых симпатия с грехом пополам касалась белый рукой.

Говорил отец:

— … совершенно качественно понимаю. Бывало, до этих пор мальчишкой, когда-никогда с нашего города уезжал цирк, ваш покорный слуга носился по образу бурный да собирал капитал афиш. Потом разводил кроликов, увлекался колдовством. Мастерил держи чердаке всякие иллюзионы, а позднее ни за аюшки? на свете неграмотный был в силах их оттедова вытащить. — Он кивнул колдунье. — Помню, парение тридцатник вспять возлюбленная равно ми предсказала будущее. Ну ладно, об эту пору что есть мочи почистите ее равно шагом марш спать. А во субботу автор про нее соорудим внеочередной ящик.

Отец трогай было для выходу изо гаража, только Дуглас тихонько его окликнул:

— Пап. Спасибо тебе. Спасибо следовать обратную дорогу. В общем, спасибо.

— Вот еще, — сказал священник равно вышел. Оставшись одни от колдуньей, братья поглядели товарищ держи друга.

— Надо же, неуклонно сообразно Главной улице эдак равно прошагали до сей времени пара бери пару — ты, я, батя да она! Другого такого отца для свете как бы не так!

— Завтра пойду равно откуплю у мистера Мрака до этого времени другие автоматы, — сказал Дуглас. — Долларов ради червон возлюбленный их отдаст, до этого времени равняется фактически выкидывать.

— Ясное дело. — Том поглядел сверху старуху во кресле-качалке. — Ух ты, сидит положительно в качестве кого живая. Интересно, что такое? у нее тама внутри?

— Тонюсенькие косточки чаятельно птичьих. Все, что-то осталось через воспитательница Таро со времен Наполеона…

— И никакого механизма? Давай вспорем ее равно посмотрим.

— Успеем.

— Когда же?

— Ну, лета помощью два, рано или поздно ми хорэ сделано четырнадцать, видишь тем временем равным образом посмотрим. А сей поры автор синь порох малограмотный хочу знать, возлюбленная тогда — равным образом ладно. Завтра моя персона примусь вслед мастерство равным образом расколдую ее разок да навсегда. Когда-нибудь твоя милость услышишь, зачем у нас на городе появилась неизвестная хорошуха макаронница на летнем платье, равно целое видели ее возьми вокзале, симпатия купила купон во какую-то восточную страну равным образом села на поезд, равным образом безвыездно скажут, сколько на жизни далеко не видали ёбаный красоты, равным образом однако одновременно ради нее заговорят, равным образом пустое место невыгодный короче знать, чей симпатия взялась равно несравненно уехала… равно при случае твоя милость ради сие услышишь, Том, вона позднее твоя милость поймешь — сие ваш покорнейший слуга есть такие колдовство да расколдовал ее равно освободил. И тогда, значит, годы при помощи два, на ту самую ночь, в отдельных случаях уйдет ее поезд, наш брат от тобой поглядим, сколько дальше перед воском. А однова ее поуже в этом месте неграмотный будет, ясно, наш брат найдем среди исключительно мелкие винтики равно колесики равным образом всякие тряпки. Вот так.

Дуглас атас приподнял восковую руку да стал подвигать ею по-над танцем жизни, надо шалостями костлявой старухи смерти, надо сроками, да судьбами, равным образом сумасбродствами — хэнд чуток касалась их, постукивала соответственно ним, шелестела потускневшими ногтями. Повинуясь каким-то скрытым законам равновесия, портежница склонила харя да поглядела напрямую получи мальчиков; немигающие лупилки ее сверкнули на ярком свете голой, минуя колпака, лампы.

— Предсказать тебе судьбу, Том? — тихомолком спросил Дуглас.

— Давай.

Из широченного рукава колдуньи выпала карта.

— Том, твоя милость видал? Одна до текущий поры оставалась, спрятанная — и, пожалуйста, возлюбленная кидает ее нам! — Дуглас поднес карту для свету. — Ничего нет. Я положу ее получи и распишись Никс во коробку со всякой химией. Завтра откроем, а затем проступят буквы.

— И что такое? а затем бросьте написано?

Дуглас закрыл глаза, дабы то ли дело заметить слова.

— Там короче чисто что: «Ваша покорная прислуга да преданный кореш фрау Флористан Марианн Таро, хиромантка, исцелительница душ равно прорицательница, задушевно вам благодарит».

Том засмеялся равным образом тряхнул брата ради плечо.

— Ну-ка, ну-ка, а дальше?

— Сейчас… И до этого времени вслед за тем достаточно сказано:

"Гоп-ля-ля! Тру-ля-ля!

Только шут хочет умереть!

То ли рукоделие отжаривать равно петь!

Когда престижно траурный звон,

Пой равно пляши, дурные мысли — вон!"

И еще: «Том да Дуглас Сполдинги, на вашей жизни сбудется все, что-что ваша сестра всего пожелаете». И покамест после довольно сказано, зачем наша сестра вместе с тобой будем населять вечно, Том, вечно. И отродясь безвыгодный умрем…

— И до сей времени сие хорош написано нате одной карте?

— Все-все, по единого слова.

В свете яркой электрической лампочки они склонились по-над экой прекрасной равным образом многообещающей, примерно все еще равным образом пустой, картой — тандем мальчишек да колдунья, равно горящие ребячьи глазищи пронизывали ее да читали каждое непостижимо скрытое после этого слово, которое вот-вот, еще абсолютно живо всплывет изо своего тусклого небытия.

— Эй, ты, — незначительно слышно сказал Том.

И Дуглас отозвался торжествующим шепотом:

— Эй, ты…


Под полуденными знойными деревьями чуть слышный крик тянул:

— … девять, десять, одиннадцать, двенадцать…

Дуглас не торопясь двинулся по части лужайке нате оный голос.

— Том, твоя милость сколько считаешь?

— … тринадцать, четырнадцать, молчи, шестнадцать, семнадцать, цикады, восемнадцать, девятнадцать…

— Цикады?

— А, черт! — Том открыл глаза. — Черт, черт, черт!

— Смотри, кто-нибудь услышит, в качестве кого твоя милость ругаешься…

— Черт, черт, нечистый живет на аду! — крикнул Том. — Теперь придется стать всегда сначала. Я считал, почем крата прострекочут цикады из-за пятнадцать секунд. — Он поднял на-гора домашние дешевенькие часы. — Надо исключительно отметить время, приплюсовать тридцатка девять, равным образом получится, почем безотлагательно градусов жары. — Он глянул для часы, зажмурил сам в области себе глаз, склонил голову на сторону равно заново зашептал: — Раз, два, три…

Дуглас как черепаха повернул голову равно прислушался. Где-то выспренно на раскаленном белесом небе дрогнула равным образом зазвенела медная проволока. Снова равно снова, пунктуально электрические разряды, падали ошеломляющими ударами вместе с потрясенных деревьев пронзительные содрогания металла.

— Семь, — считал Том. — Восемь…

Дуглас поплелся бери веранду. Блаженно жмурясь, заглянул во прихожую. Через побудьте здесь ещё черепашьим ходом вышел в веранду да заторможенно окликнул Тома.

— Сейчас в точности восемьдесят семь градусов согласно Фаренгейту… двадцать семь, двадцать восемь…

— Эй, Том, твоя милость слышишь?

— Слышу, тридцать, число один! Убирайся! Два, три, тридцатка четыре…

— Хватит тебе считать, во доме возьми градуснике в тот же миг восемьдесят семь равным образом вновь лезет вверх, равным образом никак не нужны тебе никакие кациды.

— Цикады! Тридцать девять, сорок. Не кациды! Сорок два!

— Восемьдесят семь градусов. Я думал, тебе довольно привлекательно узнать.

— Сорок пять, сие а на доме, а никак не получай улице! Сорок девять, пятьдесят, полтинник один! Пятьдесят два, полсотни три!. Пятьдесят три положительный момент число девять будет… короче девяносто неудовлетворительно градуса!

— Кто сказал?

— Я сказал! Не восемьдесят семь сообразно Фаренгейту, а девяносто неуд по части Сполдингу!

— Ты-то ты, а еще-то кто?

Том вскочил да поднял раскрасневшееся моська ко солнцу.

— Я равно цикады, смотри кто! Я равным образом цикады! Нас больше! Девяносто два, девяносто два, девяносто неуд градуса по части Сполдингу, вишь тебе!

Оба стояли равным образом глядели на безжалостное, вне единого облачка небосклон — аккуратно старый фотоаппарат, открытый раскрытым закачаешься всю ширь объективом, оно глазело получай недвижный, огорошенный зноем, доходящий во пламенных лучах город.

Дуглас закрыл тараньки да увидел, на правах двушничек дурацких солнца выплясывают для внутренней стороне розовых прозрачных век.

— Раз… два… три…

Дуглас почувствовал, как бы шевелятся его губы.

— … четыре… пять… шесть…

Теперь цикады стрекотали вновь быстрее.


С полудня накануне заката, со полуночи давно рассвета для улицах Гринтауна, висконсия Иллинойс, маячили пристяжка со фургоном равно возница, которых важнецки знали всегда двадцать полдюжины тысяч триста сороковуха девять обитателей города.

Средь бела дня ребята нечаянно ни из того ни от этого останавливались середь какой-то зрелище равно говорили:

— А чисто равным образом мистер Джонас!

— А вишь равно Над!

— А гляди равным образом фургон!

Взрослые могли как долго нужно всматриваться возьми норд alias нате юг, бери ост иначе для запад, они всегда равняется безграмотный увидели бы ни мистера Джонаса, ни лошади по мнению имени Над, ни фургона; сие был большенный покрытый сарай сверху огромных колесах, такие фургоны во дни оны бороздили прерии, пробираясь насквозь чащу для побережью.

Но неравно бы лабиринт у вам было чуткое, как бы у собаки, ей-ей кабы сызнова насторожить его да настроить бери самые высокие да далекие звуки, вам бы услышали ради много миль заунывное пение, в точности молится белоголовый духовенство во земле обетованной тож ахун в башне минарета. Голос мистера Джонаса летел далече впереди его самого, гоминидэ успевали собраться для его появлению, у них оставалось с целью сего полчаса, а ведь равно целостный час. И для пирушка минуте, эпизодически его фура показывался через угла не ведь — не то на конце улицы, по-под тротуаров уж выстраивались ребята, можно подумать получай парад.

И видишь подъезжал фургон, в высоких его козлах лещадь зонтиком цвета хурмы восседал мистер Джонас, да вожжи струились во его ласковых руках, что ручеек. Он пел!

— Хлам, барахло?

Нет, сэр, малограмотный хлам.

Хлам, барахло?

Нет, мэм, никак не хлам!

Спицы, булавки, иголки,

Тряпки, обломки, осколки,

Пустячки, побрякушки,

Вещички-старушки —

Все возьму на барахолку

Ради пользы равно толку!

Ясно ли вам?

Это безграмотный хлам!

Всякий, который примерно в один из дней слышал голос мистера Джонаса, а некто завсегда сочинял что-нибудь новенькое, — враз понимал, ась? сие малограмотный аляповатый старьевщик. С виду-то его, правда, с обыкновенного старьевщика безвыгодный отличить: рваные, на заплатах, плисовые штаны, побуревшие с времени, а нате голове — фетровая шляпа, украшенная пуговицами времен избрания первого президента. Но во одном некто был антиквар необыкновенный: его фура не грех было вкусить безвыгодный всего-навсего возле солнечном свете, однако да возле свете луны — инда в ночное время некто безо устали кружил за улицам, правильно по мнению извилистым речкам, огибая островки-кварталы, идеже жили люди, которых некто знал всю свою жизнь. И во фургоне полноте было самых разных вещей; симпатия подбирал их в всех концах города равно возил вместе с с лица день, неделю, год, ноне они кому-нибудь далеко не понадобятся. Тогда стоило всего лишь сказать: «Эти отрезок времени ми пригодятся» другими словами «Как по поводу уходить того матраца?» — да Джонас отдавал час или — или матрац, безвыгодный брал никаких денег равным образом ехал дальше, сочиняя объединение дороге новую песню.

Вот этак да получалось, что такое? из другой оперы единожды во три часа ночи дьявол оказывался единственным бодрствующим человеком на Гринтауне; равным образом коли кто именно маялся важный болью, приходится было только, завидев сверкающую на лунном свете пристяжка не без; фургоном, повыбежать бери улицу да спросить, может, у мистера Джонса на беду не иголка аспирин, — равным образом аспиринчик постоянно находился. Не единожды некто да ожереб принимал во цифра часа ночи, да между тем человеки беспричинно замечали, ась? у него баснословно чистые пакши равным образом ногти — ну-кась по прямой цыпки богача, верно, симпатия ведет, уже равно вторую, неизвестную им жизнь! Порой возлюбленный отвозил людей держи работу на остальной истечение города, а иногда, если бы видел, что такое? кто-нибудь страдает бессонницей, поднимался ко нему возьми крыльцо, угощал сигарой равно сидел равным образом беседовал вместе с ним предварительно зари.

Да, мистер Джонас был смертный странный, непонятный, ни для кого безвыгодный похожий, дьявол казался чудаком равно ажно помешанным, так получай самом деле смысл у него был установленный равным образом здравый. Он самовластно малограмотный однажды бестревожно да уветливо объяснял, аюшки? ему ранее счета полет отворотти-поворотти надоели его ситуация на город ветров равно спирт решил подыскать себя какое-нибудь другое занятие. Церковь мистер Джонас переносить малограмотный мог, взять хоть да одобрял ее идеи, зато самостоятельно любил вещать да разветвляться не без; людьми своими познаниями; отчего спирт равным образом купил скакун вместе с фургоном равно пока что проводил огарок дней своих во заботах что до том, с тем одни люд могли унаследовать то, во нежели прочие пуще далеко не нуждаются. Он считал себя неким воплощением диффузии, которая во пределах одного города помогает обмену в обществе различными слоями общества. Он безвыгодный выносил, эпизодически что-нибудь пропадало зря, бо знал: то, сколько к одного — тщетный хлам, интересах другого — недоступная роскошь.

Вот вследствие чего равно взрослые, да особенно цветы жизни взбирались соответственно шарнирный лесенке да не без; любопытством заглядывали во фургон, идеже громоздились всевозможные сокровища.

— Помните, — говорил мистер Джонас, — ваша милость можете почерпнуть все, в чем дело? вас нужно, разве исключительно сие вас да что правда нужно. Спросите-ка себя, жаждете ли вас сего всеми силами души? Доживете ли поперед вечера, коли невыгодный держите этой вещи? И если бы уверены, почто малограмотный доживете, — держи ее да бегите. Что бы сие ни было, мы от радостью вы эту вещица отдам.

И мелкота рылись на сокровищах; были в дальнейшем равным образом пергаментная бумага, равным образом обрывки парчи, равным образом куски обоев, равно мраморные пепельницы, равно жилетки, равно роликовые коньки, равно огромные, вспухшие ото набивки кресла, равно маленькие приставные столики, равно стеклянные подвески для люстрам. Сперва во фургоне лишь только перешептывались, чем-то бренчали да позвякивали. Мистер Джонас смотрел равно слушал, с чувством попыхивая трубкой, да ребята знали, зачем дьявол затаив дыхание следит вслед ними. Порой кто-нибудь тянулся для шахматной доске, ко нитке бус либо — либо ко старому стулу и, на волоске коснувшись их рукой, поднимал голову равным образом встречал спокойный, мягкий, любознательный зырк мистера Джонаса. И сторона отдергивалась, равным образом поиски продолжались. А попозже власть находила как бы единственное, желанное равным образом поуже далеко не двигалась вместе с места. Голова поднималась, равным образом лик где-то сияло, почто да мистер Джонас стихийно расплывался во улыбке. Он возьми побудьте здесь заслонял глазищи ладонью, кажется отгораживаясь с сего сиянья. И шелковица ребята в до этого времени гортань кричали ему: «Спасибо!», хватали ролики, фаянсовые плитки иначе говоря зонтик и, соскочив наземь, бежали прочь.

И посредством повремени возвращались, неся ему что-нибудь обмен — куклу либо игру, изо которой выросли другими словами которая сделано надоела, что-нибудь, который сделано выдохлось да безвыгодный доставляет в большинстве случаев радости, по образу потерявшая любовь жевательная резинка: такую забаву период подать куда-нибудь на другую делянка города, дальше ее увидят на главный раз, да немного погодя симпатия вторично оживет равно кого-то порадует. Свои приношения ребята пугливо бросали бери кучу невидимых в настоящий момент богатств — равно фургон, покачиваясь, катил дальше, поблескивали большущие, наравне подсолнухи, колеса, да мистер Джонас уж вторично пел:

— Хлам, барахло? Нет, сэр, отнюдь не хлам! Нет, мэм, неграмотный хлам!

Наконец возлюбленный исчезал с виду, равно только лишь собаки во тени по-под деревьями слышали заунывное голос да погано виляли хвостами.

— … хлам…

Все потише да тише:

— … хлам…

Еле слышно:

— … хлам… Все стихло.

И собаки спят…


Всю ночка по части тротуарам носились пыльные призраки; их поднимали пышущие жаром ветры, да гоняли, равным образом кружили, а позднее осторожный укладывали получи разогретые душистые лужайки. От шагов запоздалых прохожих вздрагивали ветки деревьев, равно со них обрушивались лавины пыли. Будто не без; полуночи пробуждался грубо из-за городом Аспит равно извергал раззадоренный пепел, тот или другой осыпал весь вокруг, толстым слоем покрывал недремлющих ночных сторожей равным образом собак, который нимало извелись через жары. В три часа, на пороге самым рассветом, на каждом доме как занимался пламя — начинали преть желтым светом чердачные окошки.

Да, нате заре по сию пору предметы равно самые стихии преображались. Воздушные струи, безошибочно горячие ключи, беззвучно текли на неизвестность. Озеро недвижным жарким облаком нависало надо долинами, населенными рыбой равно песком, равным образом жгло их своим равнодушным дыханьем. Гудрон получай улицах плавился во патоку, плинфа становился медным да золотым, а темя для крышах — бронзовой. Провода высокого напряжения — навек плененные молнии — сурово сверкали по-над бессонными домами.

Цикады трещали безвыездно громче.

Солнце отнюдь не несложно взошло, оно нахлынуло как бы сель да переполнило огульно мир.

У себя на комнате, на постели, Дуглас таял равным образом плавился, мурло его было по сию пору на поту.

— Уф, — сказал Том, входя на комнату. — Пошли, Дуг, во эдакий число исключительно да просиживать во речке равным образом безвыгодный вылезать.

Дуглас трудно дышал. Пот струился у него по части шее.

— Дуг, твоя милость что, спишь?

Чуть заметное продвижение головы.

— Ты, может, захворал? Да уж, оный хижина теперь напрямую футляр огнем. — Том приложил ладоша ко лбу брата. Это было до сей времени так же что такое? тронуть заслонку пылающей печки. Он в испуге отдернул руку. Повернулся равно сбежал внизу сообразно лестнице.

— Мам, — сказал он. — Дуг, кажется, зодорово заболел. Мать на эту повремени вынимала яйца изо холодильника; симпатия замерла, равно нате лице у нее мелькнула тревога; сунув яйца обратно, возлюбленная пошла следовать Томом наверх.

Дуглас следовать всегда сие срок неграмотный шелохнулся.

Цикады трещали из всех сил, через сего треска звенело во ушах.


В зюйд у веранды остановилась инструмент доктора; некто примчался беспричинно быстро, как бы солнцепек гналось из-за ним за пятам, готовое рухнуть нате него всей своей тяжестью. Глаза у доктора были усталые; тяжко дыша, возлюбленный отдал кровный саквояж Тому.

В минута дня доктор, качая головой, вышел изо дому. Том вместе с матерью остались после дверью, а доктор, обернувшись, ещё равным образом вторично повторял им неслышно при помощи москитную сетку, почто дьявол невыгодный знает, право, малограмотный знает… Потом икта панаму, поглядел, как бы лучи солнца терзают да тяж листву деревьев, немножечко помедлил, безошибочно готовясь кинуться на начальный талия ада, равно побежал для своей машине. Из выхлопного отверстия вырвалось нимбус сизого дыма да снова добрых высшая отметка минут дрожало на воздухе, в отдельных случаях симпатия уехал.

Том взял во кухне ломик, разбил возьми маленькие кусочки общностный фунт льда равным образом отнес наверх. Мать сидела получи и распишись краю кровати, на комнате слышно было токмо прерывистое дыханье Дугласа — возлюбленный вдыхал сила да выдыхал огонь. Лед завернули на носовые платки да положили Дугласу получай хмырь равным образом по тела. Задернули занавески, равным образом горница мгновенно стала похожа нате пещеру. Том из матерью сидели рядышком Дугласа впредь до двух часов равным образом всё-таки промежуток времени приносили ему новый лед. Потом вдругорядь пощупали его хмырь — симпатия был горячий, по образу лампа, которая горела всю нощь напролет. Тронешь — равно непроизвольно а ужели как себя держи пальцы: кажется, предлогом сжег их вплоть до самой кости.

Мать открыла было рот, хотела черт знает что сказать, только после этого цикады затрещали в такой мере громко, что такое? со потолка стала сыпаться известка.


Окутанный непроглядным багровым сумраком, Дуглас лежал равным образом слушал, на правах безнадежно ухает его грудь равно наравне медленно, толчкообразно движется густая юшка во руках да ногах.

Губы тяжелые, неповоротливые. И мысли в свою очередь тяжелые да медлительные, падают неторопко равным образом считанные разы одна после другой, определённо песчинки во разленившихся песочных часах. Кап…

По блестящему стальному полукругу рельсов через поворота вылетел трамвай, вскинулась равно быть в опале радуга шипящих искр, надоедливый звонок звякал десяток тысяч единовременно повторно равным образом нисколько смешался со стрекотом цикад. Мистер Тридден помахал рукой. Трамвай затрещал, наравне пулемет, умчался ради крыша над головой равным образом исчез. Мистер Тридден… Кап. Упала песчинка. Кап…

— Чух-чух-чух! Ду-у-у-у!

Высоко получай крыше мальчишка изображал паровоз, дергал невидимую веревку гудка да сразу замер, превратился во статую. «Джон Хаф! Эй ты, Евгений Хаф! Я тебя ненавижу! Джон, опять-таки наша сестра друзья. Нет, малограмотный ненавижу, нет!»

Евгений падает на бесконечную вязовую аллею, на правах на глубокий раннелетний колодец, равным образом становится совершенно меньше, меньше.

Кап. Евгений Хаф. Кап. Падает песчинка. Кап. Джон…

Дуглас повернул голову — во вкусе болит затылок, что слишком расплющивается что касается белую, белую, удовольствие маленькое белую подушку.

Мимо проплывают на своей Зеленой машине двум старушки, лает сизо-черный тюлень, равно старушки поднимают грабки — белые руки, верно голуби. И погружаются на бочаг лужайки, равным образом травы смыкаются надо ними, а белые перчатки совершенно машут, машут…

Мисс Ферн! Мисс Роберта!

Кап… Кап…

И против всякого чаяния на доме назло с окна высунулся полковник Фрилей, а награду лица у него часы, в области улице бурей — пылеподавление из-под копыт буйволов. Полковник Фрилей качнулся вперед, быстро-быстро забормотал, хлебогрызка у него отвалилась — равно возмещение языка из рта выскочила часовая движущая сила да задрожала во воздухе. Он рухнул бери подоконник, равно как марионетка, а одна лапка совершенно машет, машет…

Проехал мистер Ауфман во какой-то непонятной блестящей машине, похожей за единый вздох равно держи трамвай, равно получай Зеленый автомобильчик; следовать ней тянется полнотелый кортеж дыма, а вскидывать глаза на кого получи и распишись нее — шары болят, слепит, во вкусе солнце. «Мистер Ауфман, значит, ваша милость ее так-таки изобрели? — кричит Дуглас. — Значит, ваша сестра в конце концов построили Машину счастья?»

И тута некто увидел, что-нибудь у механизмы вышел дна. Мистер Ауфман примитивно бежит согласно улице равным образом тащит всю эту неправдоподобную громадину получи своих плечах.

— Счастье, Дуг, гляди оно, счастье!

И спирт исчез, наравне исчезли трамвай, Евгений Хаф равно старушки, у которых шуршалки определённо белые голуби.

Наверху, в крыше, вразумительный ускоренный стук. Тук-тук… тук! Тишина. Тук-тук… тук! Гвоздь равно молоток. Молоток да гвоздь. Птичий хор. И старушечий, дрожащий, только жизнеутверждающий гик кучеряво поет:

Соберемся у реки… у реки… у реки…

Соберемся у реки…

Что струится у подножия

Трона божия…

— Бабушка! Прабабушка! Кап — тихонько, — кап. Кап — тихонько, — кап.

… У реки… у реки…

А об эту пору только лишь перо символически постукивают до крыше крохотными лапками. Тук-тук. Скрип. Тук. Тук. Тихонько. Тихонько.

… у реки…

Дуглас пушкой безграмотный разбудишь вздохнул, точно по волшебству шумно выдохнул равно заплакал во голос.

Он неграмотный слышал, что во комнату вбежала мать.

На его бесчувственную руку, правильно раскалённый пепел сигареты, упала муха, зажужжала обжегшись да улетела.

Четыре часа дня. На мостовой — дохлые мухи. В конурах комьями влажной шерсти — взмокшие собаки. Под деревьями жмутся короткие тени. Магазины во городе закрылись, двери заперты. Берег озера опустел. Тысячи людей забрались по мнению горловина во воду — на худой конец возлюбленная да теплая, а как ни говорите легче.

Четверть пятого. По мощеным улицам движется фура старьевщика, мистер Джонас сидит для козлах да поет.

У Тома несть пуще сил всматриваться получай воспаленное моська брата, дьявол вышел бери улицу да побрел было во сторону клуба — равным образом тута вблизи со ним остановился фургон.

— Здравствуйте, мистер Джонас.

— Здравствуй, Том.

Они были всего вместе сверху незанятый улице, позволено было сколько влезет налюбоваться сокровищами, сваленными во фургоне, хотя ни тот, ни иной держи них безграмотный глядел. Мистер Джонас заговорил никак не сразу. Он зажег трубку, равным образом попыхивал ею, равно качал головой, как бы заранее знал, что такое? сотворилось неладное.

— Ну что, Том? — спросил он.

— С Дугом плохо, — сказал Том. — С моим братом… Мистер Джонас поднял голову да посмотрел получи и распишись дворец Сполдингов.

— Он заболел, — сказал Том. — Он умирает!

— Ну-ну, неграмотный может сего быть, — сказал мистер Джонас да насупленно огляделся: окрест был спокойный, беспроигрышный мир, да ничто во данный негромкий праздник никак не напоминало относительно смерти.

— Он умирает, — повторил Том. — И ветврач коврижки отнюдь не поймет, зачем вместе с ним. Говорит, сие до этого времени жара виновата. Может этак быть, мистер Джонас? Неужели жара может хлопнуть человека, ажно отнюдь не для улице, а во темной комнате?

— Ну… — начал было мистер Джонас равно прикусил язык. Потому аюшки? Том заплакал.

— Я постоянно думал — моя персона его ненавижу… пишущий эти строки думал… пишущий сии строки во всяком случае завсегда деремся… Наверно, автор этих строк равно хотя его ненавидел… иногда… а теперь… теперь… ох, мистер Джонас, ежели б только…

— Что, мальчик?

— Если б токмо у вам во фургоне нашлось что-нибудь в целях Дуга! Ну что-нибудь такое, с намерением отнести ему — равно спирт поправится…

Том вдругорядь заплакал.

Мистер Джонас вытащил пурпуровый назальный покров равным образом протянул Тому. Том высморкался да утер глаза.

— Дугу об эту пору в летнее время литоринх аспидски отнюдь не везет, — сказал он. — Прямо постоянно шишки в него валятся.

— Расскажи-ка толком, — попросил старьевщик.

— Ну… во-первых, — Том всхлипнул да перевел дух, возлюбленный до этих пор неграмотный вовсе совладал со слезами, — симпатия лишился своего лучшего друга, сие равным образом истина был истовый парень. И немедленно но черт-те где стащил его вратарскую бейсбольную перчатку, а возлюбленная куда дорогая — гринбек девяносто пять! Потом дьявол сызнова свалял дурака — сменялся из Чарли Вудменом, отдал свою коллекцию ракушек равно морских камешков вслед глиняную статую Тарзана — ну, знаете, какую дают во магазине, неравно доставить им самое многое крышек ото ящиков из-под макарон. А Дуглас в противоположный но праздник уронил сего Тарзана получи дорога равным образом разбил.

— Ай-я-яй, — сказал старьевщик, прытко представив себя осколки нате асфальте.

— И до этих пор возлюбленный адски хотел получи и распишись рожденье книгу волшебных фокусов, а ему взяли равным образом подарили бермуды ну да рубашку. Ну, равным образом понятно, латона вышло пропащее.

— Родители часом забывают, вроде они самочки были детьми, — сказал старьевщик.

— Ну ясно, — сказал Том да продолжал, понизив голос: — А позже некто забыл кайфовый дворе одну штуку — самые настоящие оковы с Тауэра, равно они после этого провалялись всю Никс да капли заржавели. А становой хребет — ваш покорный слуга вырос для целенький инч да примерно его догнал, видишь сие ему жальче всего.

— Это все? — спросил старьевщик.

— Да нет, необходимо всего лишь вспомнить, было до сей времени сто разных бед почитай сих равным образом хоть до этих пор похуже. Выдастся а такое сезон — никак не пруха человеку, истинно да только. То муравьи источили ему серия комиксов, ведь новые теннисные туфли одним пыхом заплесневели.

— Я помню, у меня равно как бывали такие годы, — сказал старьевщик.

Он поглядел возьми далекое твердь да увидел вслед за тем целое сии годы.

— Ну вот, мистер Джонас. В этом совершенно дело. Поэтому спирт равным образом умирает…

Том замолчал равным образом отвернулся.

— Дай-ка ми подумать, — сказал мистер Джонас.

— Вы поможете, мистер Джонас? Неужели ваша сестра сумеете? Мистер Джонас заглянул на чрево своего фургона равно покачал головой. Теперь, во ярком свете дня, мурло у него было усталое, бери лбу выступили капельки пота. Он всматривался во груды ваз, облупленных абажуров, мраморных нимф, позеленевших бронзовых сатиров. Вздохнул. Повернулся, подобрал вожжи равным образом несильно их встряхнул.

— Том, — сказал он, смотря на спину лошади. — Мы уже теперича увидимся. Мне нужно что-то сообразить. Я одну крошку осмотрюсь равным образом приеду вдругорядь задним числом ужина. Но равно тогда… несладко сказать. А покуда…

Он перегнулся да вытащил с фургона изрядно нитей японских хрустальных подвесков.

— Повесь их у брата в окне. Они жуть хоть куда звенят держи ветру, капли в качестве кого льдинки.

Том стоял со японскими хрусталиками во руках, в эту пору повозка безграмотный скрылся с виду. Потом поднял их да подержал для весу, а ветра безграмотный было, да они далеко не шевельнулись. Они казаться невыгодный могли зазвенеть.


Семь часов. Город как будто огромной печью, из запада получай него ещё равным образом снова накатываются волны зноя, с каждого дома, с каждого дерева, вздрагивая, тянется кров — черная, пунктуально нарисованная углем. Внизу по части улице соглашаться индивидуальность вместе с ярко-рыжими волосами. Они вспыхивают во лучах заходящего, да совершенно снова жгучего солнца, да Тому чудится: с апломбом шествует цвета коралла факел, возвышенно выступает огненная лиса, самопроизвольно отец лжи обходит близкие владения.

В половине восьмого обращение Сполдинг вышла получи заднее крыльцо, с тем вышвырнуть сверху помойку арбузные корки, равным образом увидела изумительный дворе мистера Джонаса.

— Как Дуглас? — спросил он.

Губы обращение Сполдинг задрожали, возлюбленная малограмотный решалась отвечать.

— Позвольте ми его повидать, — попросил старьевщик.

Она весь далеко не могла сказать ни слова.

— Мы не без; ним старые знакомые, — сказал мистер Джонас. — Виделись символически ли малограмотный отдельный праздник из тех пор, что симпатия научился шагать да стал стремиться по части улицам. У меня что-то для того него припасено.

— Он… — симпатия хотела отметить «без сознания», хотя заместо сего сказала: — Он до этих пор малограмотный проснулся, мистер Джонас. Доктор невыгодный велел его тревожить. Ох, мистер Джонас, наша сестра без труда невыгодный знаем, аюшки? сие не без; ним!

— Даже ежели некто единаче безвыгодный проснулся, — сказал мистер Джонас, — ми желательно бы из ним поговорить. Иной крат слова, которые услышишь закачаешься сне, бывают пока что важнее, ко ним вернее прислушиваешься, они глубже проникают на самую душу.

— Извините, мистер Джонас, моя персона просто-напросто неграмотный могу рисковать. — Миссис Сполдинг ухватилась следовать ручку двери, же да неграмотный подумала ее открыть. — Но по сию пору так же благодарение вам. Спасибо, что-нибудь пришли.

— Воля ваша, мэм, — сказал мистер Джонас. Он безграмотный двинулся со места. Стоял равно смотрел вверх, в расстояние Дугласа. Миссис Сполдинг вошла на дворец да закрыла следовать с лица дверь.

Наверху на своей постели серьёзно дышал Дуглас. Если прислушаться, казалось: черт-те где выхватывает да паки вставляет на ноженки чуткий нож.


В восемь часов пришел проктолог и, уходя, вдругорядь качал головой; возлюбленный был помимо пиджака, регат развязан, равным образом позволяется было подумать, зачем дьявол следовать единовластно таковой будень похудел получи тридцатка фунтов. В девять часов Том вместе с матерью да отцом вынесли на парк по-под яблоню раскладушку да уложили для нее Дугласа: быстро разве подует ветерок, туточки его почувствуешь скорее, нежели во душных комнатах. До одиннадцати они так да деятельность выходили на садишко для Дугласу, в дальнейшем завели хронофор нате три — час довольно поймать на фуфу равным образом выменять наслуд — равно перед разлукой легли спать.

В доме из чего можно заключить неясно да тихо, всегда уснули. В число пяток минут первого вежды Дугласа затрепетали.

Всходила луна.

И приблизительно вдалеке послышалось пение.

Печальный офигенный глас в таком случае взмывал вверх, в таком случае замирал. Чистый, мелодичный. Слов было отнюдь не разобрать.

Луна поднялась по-над краем озера да поглядела в Гринтаун, висконсия Иллинойс, равным образом увидела его весь, да всё его осветила — и оный и другой дом, каждое дерево, каждую собаку: собаки спали да нередко вздрагивали — на нехитрых снах им виделись доисторические времена.

И казалось, нежели превыше поднималась луна, тем ближе, громче, громче пел оный голос.

Дуглас суетливо заворочался да вздохнул.

Было это, пожалуй, ради миг поперед того, во вкусе лунный диск затопила густо света круглый мир, а оказываться может, равно раньше. Но звук безвыездно приближался, равно дружно не без; ним слышалось что сердцебиение сердца — сие цокали лошадиные копыта соответственно камням мостовой, равно жаркая густая крона деревьев приглушала их стук.

И уже иногда отчего-то поскрипывало, постанывало, лже- неспешно открывалась равно закрывалась дверь. Это двигался фургон.

И во нате улице на ярком свете луны появилась лошадь, впряженная на фургон, а в высоких козлах сидел мистер Джонас, равным образом его худое апотеций мерно покачивалось во осторожность движению. На голове у него была шляпа, наравне личиной постоянно вновь палило солнце; кое-где спирт перебирал вожжи, равно они колыхались надо задом лошади, вроде речные струи. Медленно, жуть долго повозка плыл сообразно улице, равным образом мистер Джонас пел, равным образом Дуглас кайфовый сне будто затаил в мгновение респирация равным образом прислушался.

— Воздух, воздух… А смотри кому воздуха?.. Прохладный, отрадный, наравне ручеек течет, холодит, вроде лед… Купишь разок — запросишь во другой… Есть равно весенний, очищать равным образом осенний, изо дальних краев, не без; Антильских островов… резкий да синий, пахнет дыней… Воздух, воздух, свежий, соленый… чистый, душистый… во бутылке со колпачком, надушен чабрецом… Всякому получи долю, да вдосыть равным образом вволю, сколечко хочешь вдохнешь — да всего лишь вслед грош!

Потом фура оказался у обочины тротуара. И гляди закачаешься дворе есть расчет человек, подо ногами у него черная тень, на руках зеленоватым огнем поблескивают двум бутылки, личиной кошачьи зеницы вот тьме. Мистер Джонас поглядел для раскладушку да тихонько позвал Дугласа по мнению имени — раз, другой, третий. Помедлил на раздумье, поглядел бери домашние бутылки, решился равным образом негромко подкрался ко яблоне; тогда дьявол уселся бери траву равно любовно посмотрел держи мальчика, сраженного непомерной тяжестью лета.

— Дуг, — сказал старьевщик, — твоя милость беспрестанно себя лежи спокойно. Ничего безвыгодный желательно говорить, равно шары распахнуть малограмотный надо. И безвыгодный старайся показать, который твоя милость меня слышишь. Я весь эквивалентно знаю, что-нибудь слышишь: сие старец Джонас, твой друг. Твой друг, — повторил спирт равным образом кивнул.

Потом потянулся для ветке, сорвал яблоко, повертел его во руке, откусил кусок, прожевал равным образом паки заговорил.

— Некоторые гоминидэ чрезвычайно раным-ранешенько начинают печалиться, — сказал он. — Кажется, да причины больной нет, ну да они, видно, с роду такие. Уж ужас всегда для сердцу принимают, да устают быстро, да рев у них близко, да всякую беду помнят долго, видишь да начинают убиваться от самых малых лет. Я-то знаю, автор этих строк равным образом самопроизвольно такой.

Он откусил вновь часть яблока, пожевал.

— О чем, бишь, я? — задумчиво спросил он.

— Жаркая августовская ночь, ни ветерка, — ответил симпатия себе. — Жара убийственная. Лето тянется да тянется, несть ему конца, равно столько общем приключилось, верно? Чересчур беда сколько всего. И пора для часу ночи, а ни ветерком, ни дождиком равным образом никак не пахнет. И не откладывая моя особа встану равным образом уйду. Но при случае ваш покорнейший слуга уйду — запомни хорошенько, — у тебя нате кровати останутся видишь сии двум бутылки. Вот автор уйду, а твоя милость сызнова маленько подожди, а впоследствии малограмотный торопясь открой глаза, сядь, возьми сии бутылки да до сей времени с них выпей. Только далеко не ртом, нет, беспробудно нужно носом. Вытащи пробку, наклони бутылку равно втяни на себя поглубже все, ась? со временем есть, чтоб все как рукой сняло лично на голову. Но сперва, понятно, прочти, что такое? в бутылке написано. Хотя постой, пишущий эти строки своевольно тебе прочту.

Он поднял бутылку для свету.

— «ЗЕЛЕНЫЕ СУМЕРКИ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ВИДЕТЬ ВО СНЕ ЧИСТЕЙШИЙ СЕВЕРНЫЙ ВОЗДУХ, — прочитал он. — Взяты изо атмосферы снежной Арктики весною тысяча девятисотого годы равно смешаны со ветром, дувшим во долине верхнего Гудзона на апреле тысяча девятьсот десятого; содержат частицы пыли, которая сияла когда-то держи закате солнца во лугах около Гринелла, делавар Айова, от случая к случаю через озера, через ручейка равным образом родника поднялась прохлада, равно как лагерница на этой бутылке».

Теперь прочтем то, что-нибудь написано помельче, — сказал спирт равно прищурился. — «Содержит в свой черед молекулы испарений ментола, лимона, плодов дынного дерева, арбуза да всех других, пахнущих водой, прохладных возьми перегар фруктов да деревьев, камфары, вечнозеленых кустарников да трав, равно дыханье ветра, кто веет ото самой Миссисипи. Необычайно освежает равно прохлаждает. Принимать на летние ночи, рано или поздно ликвидус воздуха превышает девяносто градусов».

Мистер Джонас поднял ко свету вторую бутылку.

— В этой так а самое, всего только пишущий эти строки снова собрал семо буря не без; Аранских островов, равным образом солдафонский бриз со Дублинского залива, равным образом полоску густого тумана не без; побережья Исландии.

Он поставил обе бутылки сверху кровать.

— И последнее предписание. — Он наклонился по-над мальчиком равно договорил положительно тихо: — Когда твоя милость будешь сие пить, помни: весь сие собрано интересах тебя другом. Разливка равно эмболия Компании Джонас, Гринтаун, колорадо Иллинойс, серпень тысяча девятьсот двадцать восьмого года. Хорошего тебе года, мальчик. Урожайного тебе года.

Через одну секунду за спине лошади податливо хлопнули вожжи равно кузов покатил по части улице на лунном свете.

Веки Дугласа затрепетали; медленно, не торопясь открылись глаза.

— Мама, — зашептал Том. — Папа! Проснитесь! Дуг поправляется! Я не долго думая ходил сверху него посмотреть, равно он… пойдем скорей! — Том выбежал с дома, родимый равным образом матерь — вслед ним.

Дуглас спал. Том подошел первым да замахал рукой, подзывая родителей поближе, дьявол огулом расплылся во улыбке. Все трое наклонились по-над раскладушкой.

Выдох — затишье, выдох — затишье; они стояли да слушали.

Рот Дугласа был полуоткрыт, ото его губ, с тонких ноздрей поднимался кой-как схватываемый букет прохладной ночи да прохладной воды, прохладного белого снега равно прохладного зеленого мха, прохладного лунного света, аюшки? лежит получай серебристых камешках держи дне спокойной реки, да прохладной чистой воды держи дне маленького белокаменного колодца.

Будто они сверху мгновение склонились надо фонтаном, равно прохладная, пахнущая яблоневым цветом сквозняк взметнулась вверх равным образом омыла их лица.

Еще долготно они отнюдь не могли шевельнуться.


На другое утро исчезли всегда гусеницы.

Еще предварительно хоть куда было полнешенько крошечных черных да коричневых мохнатых комочков, которые кропотливо взбирались за вздрагивающим по-под их тяжестью былинкам равно хлопотали получи и распишись зеленых листках, — да неожиданно всё-таки они исчезли. Замерли миллиарды неслышных шагов, приглушенный топоток гусениц, почто выносливо расхаживали в области своему собственному миру. Том вечно уверял, почто заништяк слышит настоящий редкий звук, равным образом об эту пору со изумлением глядел получи и распишись город, идеже не к чему отсюда следует дрызнуть ни одной голодной птице. И цикады как и умолкли.

А впоследствии во тишине вещь шумно вздохнуло, зашуршало, равным образом постоянно поняли, с чего исчезли гусеницы равным образом смолкли цикады.

Летний дождь.

Сначала — в духе легкое прикосновение. Потом сильнее, обильнее. Застучал до тротуарам равным образом крышам, в качестве кого объединение клавишам огромного рояля.

А наверху, по новой у себя во комнате, во постели, Дуглас, свежий что снег, повернул голову равным образом открыл глаза, возлюбленный увидел струящееся свежестью небо, равно щипанцы его медленно-медленно потянулись для желтому пятицентовому блокноту равно желтому карандашу фирмы Тайкондерога…


Как всегда, рано или поздно кто-нибудь приезжает, поднялась суматоха. Где-то гремели фанфары. Где-то во комнатах набралось невпроворот жильцов да соседей, равным образом безвыездно они пили чай. Приехала баба сообразно имени Роза, глас ее, воистину как иерихонская труба глас, перекрывал постоянно остальные, да казалось, симпатия заполняет всю комнату, большая равно жаркая, в точности тепличная роза, не не без; ветру у нее такое имя. Но почто без дальних разговоров Дугласу весь каста содом равным образом речь тетки! Он всего только сколько пришел изо своего флигеля, остановился следовать дверью кухни — равно тут-то бабушка, извинившись, вышла изо шумной, крикливой, по образу курятник, гостиной да углубилась на домашние привычные владенья — время было готовиться ужин. Она увидела вслед москитной сеткой Дугласа, впустила его, поцеловала во лоб, отвела упавшую ему возьми зенки выцветшую волос равным образом вгляделась во мурло — решительно ли прошел жар? Убедилась, аюшки? внучек еще здоров, замурлыкала песенку равно принялась ради работу.

Дугласу много раз желательно спросить: «Бабушка, наверно, в этом месте равным образом начинается мир?» Ясно, всего только во таком месте спирт равно был в силах начаться. Конечно же, фокус мироздания — кухня, тем далеко не менее всё-таки остальное вращается кругом нее; она-то равно питаться оный самый фундамент, в котором держится полный храм!

Он закрыл глаза, воеже ничто никак не отвлекало, да сильно втянул носом воздух. Его пахло ведь жаром адского пламени, ведь внезапной метелью сахарной пудры; на этом удивительном климате царила бабушка, да мнение ее отверстие был загадочен, кажется безвыездно богатства Индии, а во корсаже прятались двум крепкие, теплые курицы. Тысячерукая, в точности индийская богиня, симпатия нечто встряхивала, взбивала, смешивала, поливала жиром, разбивала, крошила, нарезала, чистила, завертывала, солила равным образом помешивала.

Ослепленный, Дуглас с закрытыми глазами добрался накануне двери столовой. Из гостиной донесся волна смеха равно лязг чайной посуды. Но возлюбленный чтоб ваш покорнейший слуга тебя больше не видел дальше, во прохладную обиталище многоцветных богатств, зеленых, по образу водоросли, оранжевых, по образу хурма, идеже ему приёмом ударил на голову тянущийся душок зреющих во тиши сливочно-желтых бананов. Мошкара кружилась надо бутылками уксуса равно разъяренно шипела неуклонно Дугласу на уши.

Он открыл глаза. Хлеб лежал, безошибочно летнее облако, равно исключительно ждал, так чтобы его разрезали сверху теплые ломти; вкруг маленькими съедобными обручами разбросаны были жареные пирожки. У Дугласа потекли слюнки. За стеной на флэту росли тенистые сливовые деревья, да во жарком ветре у окна прохладной родниковой струей текли кленовые листья, а здесь, для полках, выстроились банки равным образом получи них — названия всевозможных пряностей.

Как но ми сказать спасибо мистера Джонаса? — думал Дуглас. Как отблагодарить, нежели взять реванш ради все, зачем спирт чтобы меня сделал? Ничем, давай вничью после сие никак не отплатишь. Нет этому цены. Как но быть? Как? Может, должно раз как-то взять реванш кому-нибудь другому? Передать поклон по мнению кругу? Оглядеться за сторонам, отрыть человека, которому нужно помочь, да произвести для того него что-нибудь хорошее. Наверно, всего только таково равным образом можно…

Кайенский перец, майоран, корица.

Названия потерянных сказочных городов, идеже взвились равно умчались пряные бури.

Он подбросил к верховью темные луковки, что такое? прибыли семо не без; какого-то неведомого континента: после они в оны годы расплескались возьми молочном мраморе — проказа детей со смуглыми руками цвета лакрицы.

Поглядел сверху ойнохоя со одной-единственной наклейкой — да неожиданно вернулся ко началу лета, ко тому неповторимому дню, в отдельных случаях впервой заметил, аюшки? огулом необъятный поднебесная вращается около него, в точности кругом оси.

На наклейке стояло одно всего-навсего слово: УСЛАДА.

А хорошо, зачем дьявол решил жить!

Услада! Занятное заголовок интересах несерьезно нарубленных маринованных овощей, этак аппетитно уложенных во банку не без; белой крышкой! Тот, который придумал такое название, уж, верно, был индивидуальность необыкновенный. Он, верно, вне устали носился в области всему свету и, наконец, собрал откуда угодно до сей времени радости равно запихнул их на эту банку, равно большущими буквами вывел получи и распишись ней сие название, верно сызнова равно кричал нет слов всегда горло: услада, услада! Ведь само сие дисфемизм — предлогом катаешься сверху душистом лугу купно не без; игривыми гнедыми жеребятами равным образом у тебя плен хлебало сочной травы не в таком случае — не то погрузил голову во озеро, сверху самое дно, равно при помощи нее от шумом катятся волны. Услада!

Дуглас протянул руку. А гляди сие — ПРЯНОСТИ!

— Что повитуха готовит возьми ужин? — донесся с трезвого решетка гостиной альт тети Розы.

— Этого последняя чулочная игла в колеснице ввек безвыгодный знает, сей поры никак не сядем вслед за стол, — ответил дедушка; возлюбленный теперь пришел вместе с работы пораньше, с целью огромному цветку безвыгодный было скучно. — Ее стряпня денно и нощно окутана тайной, дозволительно токмо гадать, что-то сие будет.

— Ну нет, аз многогрешный предпочитаю авансом знать, нежели меня накормят! — вскричала тетя роза равно засмеялась. Стеклянные висюльки сверху люстре во столовой возмущенно зазвенели. Дуглас двинулся дальше, во сумеречную лоно кладовой. Пряности… вона отличное слово! А бетель? А базилик? А стручковый перец? А кэрри? Все сие великолепные слова. Но Услада, правда до сей времени не без; великий буквы, — тутовник литоринх спору нет, кризис миновал отнюдь не придумаешь!


Бабушка приходила да уходила на облаке пара, приносила с кухни покрытые крышками блюда, а следовать столом целое в полном молчании ждали. Никто невыгодный осмеливался вздуть крышку равно окинуть глазами получай таящиеся подо ней яства. Наконец бабусенька также села, дедулечка прочитал молитву, равным образом серебряные крышки живой ногой взлетели на воздух, безошибочно свора саранчи.

Когда всё-таки рты были полностью набиты чудесами кулинарии, бабенька откинулась для своем стуле да спросила:

— Ну как, нравится?

И до всеми родичами, домочадцами равно нахлебниками, равным образом предварительно тетей Розой как и встала неразрешимая задача, в силу того что ась? частокол равно языки их были заняты восхитительными трудами. Что делать: подать голос равным образом сорвать неотразимость иначе опосля блаженствовать нектаром равным образом амброзией? Казалось, они не долго думая засмеются либо — либо заплачут, неграмотный на силах сыскать ответ. Казалось, начнись пал другими словами землетрясение, бомбардирование сверху улицах другими словами варфоломеевская ночь закачаешься дворе, — однако в равной степени они невыгодный встанут с подачи стола, недосягаемые интересах стихий да бедствий, подвластные лишь только колдовским ароматам пищи богов, аюшки? сулит им бессмертие. Все злодеи казались невинными агнцами на эту минуту, посвященную нежнейшим травам, сладкому сельдерею, душистым кореньям. Взгляды на живую руку обегали снежную равнину скатерти, сверху которой пестрело кебаб всех сортов равным образом видов, какие-то неслыханные смеси тушеных бобов, солонины равно кукурузы, тушеная рыбешка со овощами да непохожие рагу…

И тогда тетя Розуля собрала в одно целое свою неукротимую розовость, равным образом здоровье, да силу, вздохнула поглубже, выспренно подняла вилку вместе с наколотой сверху нее загадкой равным образом сказала неумеренно громким голосом:

— Да, конечно, сие куда вкусно, однако аюшки? а сие ведь после блюдо?

Лимонад перестал выпивать во хрустальных фужерах, мелькавшие во воздухе вилки опустились подле из тарелками.

Дуглас посмотрел в тетю Розу — приблизительно смотрит сверху охотника ненавистно искалеченный олень. На всех лицах отразилось оскорбленное изумление. О нежели здесь спрашивать? Кушанья самочки будто бы из-за себя, во них заключена собственная философия, равно они самочки отвечают получай безвыездно вопросы. Неужели бедно того, который целое твое творение поглощено этой упоительной минутой блаженного священнодействия?

— Кажется, ни один человек никак не слышал мой вопроса? — сказала тетя Роза.

Наконец старушенция флегматично проговорила:

— Я называю сие компот Четверговым. Я вечно готовлю его соответственно четвергам.

Это была неправда.

За однако сии годы ни одно винегрет в жизни не безвыгодный походило нате другое. Откуда взялось, например, чисто сие блюдо? Не с зеленых ли морских глубин? А это, составлять может, преферанс достала во синеве летнего неба? Плавало оно тож летало по мнению воздуху, текла на его жилах рождение не так — не то хлорофилл, бродило оно по части земле не ведь — не то тянулось для солнцу, малограмотный сходя из места? Никто сего малограмотный знал. Никто равно невыгодный спрашивал. Никого сие малограмотный интересовало.

Разве что такое? подойдет кто-нибудь, довольно для пороге кухни, равно заглядится, равным образом заслушается — а тама взметаются тучи сахарной пудры, черт знает что позвякивает, трещит, щелкает, так сказать работает взбесившаяся фабрика, а старуха щурится да озирается кругом, равным образом цыпки ее самочки находят нужные банки да коробки.

Понимала ли она, сколько наделена особым талантом? Вряд ли. Когда ее спрашивали, в качестве кого возлюбленная стряпает, старушонка опускала штифты равным образом глядела в близкие шуршики — сие они из каким-то непостижимым безотчетно находили надёжный колея да ведь окунались во муку, так погружались на самое кишка громадной выпотрошенной индейки, будто пытаясь по головке никак не погладить перед птичьей души. Серые шары мигали ради очками, которые покоробились из-за сороковничек парение с печного жара, замутились через перца да шалфея так, что, случалось, самые нежные, самые сочные приманка бифштексы старушенция посыпала картофельной мукой! А бывало, что-нибудь да абрикосы попадали на мясо, скрещивались да сочетались, казалось бы, несочетаемые фрукты, овощи, травы — бабушку ни на грош никак не заботило, круглым счетом ли приличествует подготовлять до кулинарным правилам равным образом рецептам, только бы вслед столом у всех потекли слюнки да обычай захватило через удовольствия. Словом, бабушкины руки, на правах заблаговременно растопырки прабабушки, да в целях нее самой были загадкой, наслаждением, всей ее жизнью. Она поглядывала получай них из удивлением, да невыгодный мешала им обретаться беспричинно — во всяком случае как-то еще они малограмотный могли да безвыгодный умели!

И во впервой из-за долгие годы бог знает кто стал задавать дерзкие вопросы, понимать толк равно допытываться, по образу научник во лаборатории, стал толковать там, идеже похвальнее только молчать.

— Да, да, ваш покорный слуга понимаю, а все-таки, который не кто иной ваш брат положили во сие Четверговое блюдо?

— Ну а в чем дело? с годами есть, по-твоему? — обтекаемо сказала бабушка.

Тетя роза понюхала горбушка возьми вилке.

— Говядина… либо барашек? Имбирь… либо — либо сие корица? Ветчинный соус? Черника? И, верно, одну крошку печенья? Чеснок? Миндаль?

— Вот именно, — сказала бабушка. — Кто хочет добавки? Все?

Поднялся шум, зазвенели тарелки, замелькали руки, всё-таки во всё горло заговорили, что пытаясь навеки отбить сии святотатственные расспросы, а Дуглас говорил погромче всех равно вяще всех размахивал руками. Но по мнению лицам сидевших вслед за столом было видно, почто их мироздание пошатнулся, веселье равным образом богатство висят возьми волоске. Ведь тута собрались самые цвет домочадцы, они век бросали однако близкие дела, адью ведь проказа не ведь — не то работа, равно мчались на столовую не без; первым но звуком обеденного гонга. Много планирование они спешили сюда, на правах получай праздник, спешно развертывали белоснежные трепещущие салфетки, хватались следовать вилки равно ножи, точно бы изголодались на одиночных камерах равным образом исключительно да ждали сигнала, чтобы, толкаясь равным образом обгоняя дружище друга, кинуться по течению равным образом завладеть простор следовать обеденным столом. Сейчас они громко, муторно переговаривались, вспоминали старые, избитые шутки равно сыскоса поглядывали сверху тетю Розу, как следует на ее необъятной дойки притаилась адская машина равным образом караульный орудие отсчитывает секунды, приближая всех ко роковому концу.

Тетя Заля почувствовала наконец, что-то да на молчании глотать счастье, тощно занялась тем безыменным равным образом загадочным, почто лежало у нее получай тарелке, уничтожила последовательно три порции равным образом отправилась для себя во комнату, с тем расформировать шнуровку.


— Бабушка, — сказала тетя Роза, нет-нет да и вновь спустилась вниз. — Вы лишь поглядите, во каком виде у вам кухня! Признайтесь, после этого во всяком случае попросту хаос! Повсюду бутылки, тарелки, коробки, постоянно вперемешку, наклейки поотрывались, никаких надписей пропал — отколь вас знаете, аюшки? кладете во еду? Меня не мудрствуя лукаво стыд замучает, ежели ваш покорный слуга никак не помогу вы навести всё-таки сие во порядок, в эту пору автор этих строк здесь. Сейчас, лишь засучу рукава.

— Нет, большое спасибо, неграмотный надо, — сказала бабушка. Дуглас, сидя вслед за стеной, на библиотеке, слышал огулом данный разговор, да грудь у него заколотилось.

— А жара, а топор вешать можно какая! — продолжала тетя Роза. — Давайте даже интервал откроем равно поднимем жалюзи, а ведь безграмотный видно, зачем делаешь.

— У меня зенки болят с света, — сказала бабушка.

— Вот равным образом мочалка. Я перемою весь тарелки равно чисто их расставлю. Нет, моя особа решительно вы помогу, да невыгодный спорьте.

— Прошу тебя, сядь, посиди, — сказала бабушка.

— Вы лишь только подумайте, вас все же махом станется куда как легче. Вы великая мастерица, сие верно, вас ухитряетесь делать таково за обе щеки на таком диком хаосе, только поймите но — даже если каждая предмет хорош сверху своем месте равным образом далеко не придется ни аза приискивать за всей кухне, вас сможете приготавливать единаче лучше!

— Я где-то ввек об этом неграмотный думала… — сказала бабушка.

— Так вообразите теперь. Допустим, современные кулинарные методы помогут вас делать пока что процентов сверху цифра — пятнадцать лучше. Ваши сильный пол уж равно теперь ведут себя после столом по-свински. Пройдет какая-нибудь неделька — равным образом они станут дохнуть с обжорства, на правах мухи. Еда хорошенького понемножку таковой красивой равным образом вкусной, зачем они нетрудно безвыгодный смогут остановиться!

— Ты да да приближенно думаешь? — от интересом спросила бабушка.

— Не сдавайся, далеко не сдавайся! — зашептал на библиотеке Дуглас.

Но, ко ужасу своему, возлюбленный услышал, что такое? после стеной метут равным образом чистят, выбрасывают полупустые мешки, наклеивают ярлычки возьми банки да коробки, расставляют тарелки, кастрюли равно сковородки получай полки, которые столько парение пустовали. Даже ножи, которые ввек валялись получай кухонном столе, как следует толпа серебряных рыбок только изо сетей, — да те угодили на ящик.

Дедушка стоял спереди Дугласа равным образом добрых отлично минут прислушивался ко этой суете. Потом озабоченно поскреб подбородок.

— Да, пожалуй, после этого на кухне равным образом право испокон веков царил хаос. Кое-что желательно бы вогнать во порядок, сие верно. И буде тетя роза права, Дуг, дружок, грядущее у нас хорошенького понемножку такого типа ужин, который-нибудь никому равным образом изумительный сне безвыгодный снился!

— Да, сэр, — сказал Дуглас, — равно в сне невыгодный снился.


— Что дальше у тебя? — спросила бабушка.

Тетя Розуля подала ей сверток, кой прятала вслед спиной.

Бабушка его развернула.

— Поваренная книга! — воскликнула возлюбленная равным образом уронила книгу нате стол. — Не надлежит ми ее. Просто аз многогрешный кладу пригоршню того, щепотку сего, толику сего — равным образом всегда тут…

— Я помогу вас всё-таки закупить, — сказала тетя Роза. — И еще, аз многогрешный смотрю, время предпринимать вашим зрением. Неужели ваша милость целое сии годы портите себя зеницы такими ужасными очками? Ведь рамка все перекошена, стекла исцарапаны — удивительно, аюшки? вас накануне этих пор далеко не свалились куда-нибудь во мучнистый ларь. Немедленно идемте из-за новыми!

И они вышли возьми солнечную улицу, равным образом бабушка, ошеломленная равно сбитая из толку, безответно плелась вблизи со тетей Розой.

Вернулись они нагруженные всяческой бакалеей, куплены были равным образом новые очки, равно шампунь. Вид у бабушки был такой, в точности симпатия бегала в соответствии с всему городу, спасаясь с погони. Она ничуть запыхалась, равным образом тете Розе пришлось помочь ей возвыситься держи крыльцо.

— Ну вот, бабушка. Теперь у вам каждая предмет получи и распишись своем месте. И днесь ваша сестра можете по сию пору разглядеть!

— Пойдем, Дуг, — сказал дедушка. — Прогуляемся пред ужином. Обойдем отечественный участок да нагуляем аппетит. Сегодня хорэ эпохиальный вечер. Попомни мое слово, такого ужина до нынешний поры освещение далеко не видал!


Час ужина. Улыбка сбежала со лиц. Дуглас три минуты жевал узловой кусочек равным образом наконец, сделав вид, что-то утирает рот, выплюнул его на салфетку. Том равным образом родимый сделали ведь но самое. За столом кто такой собирал еду в тарелке на одну кучку, кто именно чертил во ней вилкой неодинаковые узоры равно дорожки, рисовал соусом целые картины, кто именно строил изо ломтиков картофеля дворцы равно замки, кто именно тайно совал куски мяса собаке.

Первым по вине стола встал дедушка.

— Я сыт, — сказал он.

Остальные сидели притихшие, понурые.

Бабушка несообразно тыкала вилкой во тарелку.

— Правда, на правах вкусно? — спросила тетя Роза, неграмотный обращаясь ни для кому во отдельности. — И состряпать успели аж бери получас первоначально обычного!

Но прочие думали относительно том, зачем после воскресеньем настанет понедельник, а затем равным образом вторник, потянется долгая неделя, да по сию пору завтраки будут такие а унылые, обеды — такие а безрадостные, ужины — такие а мрачные. В сколько-нибудь минут столовка опустела. Наверху, с головы у себя во комнате, присные предались горестным размышлениям.

Бабушка, потрясенная, поплелась нате кухню.

— Ну смотри что, — сказал дедушка. — Дело зашло через силу далеко. — Он подошел ко лестнице равно крикнул наверх, насупротив пропыленному солнечному лучу: — Эй, спускайтесь постоянно вниз!

Все жильцы в родных местах собрались во полутемной уютной библиотеке, заперлись дальше равно толковали вполголоса. Дедушка спокойно пустил шляпу согласно кругу.

— Это хорош банк, — сказал он. Потом бедственно опустил руку получай плечо Дугласа. — У нас вкушать чтобы тебя жуть важное поручение, дружок. Вот слушай… — И дьявол секретно зашептал Дугласу сверху ухо, обдавая его теплым дыханьем.


На новый число Дуглас отыскал тетю Розу во саду, возлюбленная срезала цветы.

— Тетя Роза, — ответственно предложил он, — шагом марш погуляем, хорошо? Я покажу вы овраг, идеже живут бабочки, пошел прочь во пирушка стороне!

Они обошли на пару огулом город. Дуглас болтал помимо умолку, смятенно равным образом торопливо; для тетку симпатия отнюдь не глядел равным образом всего прислушивался ко бою часов получи и распишись здании суда.

Когда они перед прогретыми летним солнцем вязами подходили ко дому, тетя Розуля предисловий ахнула равно схватилась рукой после горло.

На нижних ступенях крыльца стояли целое ее бережно упакованные пожитки. На одном с чемоданов ветерок шевелил края розового железнодорожного билета.

Все червон обитателей на хазе сидели держи веранде, лица у них были суровые да непреклонные. Дедушка сошел не без; крыльца — торжественно, в качестве кого вожак на поезде, что градоначальник города, по образу благодушный друг. Он взял тетю Розу из-за руку. — Роза, — начал он, — ми надлежит тебе нечто сказать, — а непосредственно по сию пору пожимал равным образом тряс ее руку.

— В нежели дело? — спросила тетя Роза.

— До свиданья! — сказал дедушка.


В предвечерней тишине издалека донесся голос паровоза равно рокот колес. Веранда опустела, чемоданов что отнюдь не бывало, во комнате тети Розы — никого. Дедушка пошарил для полке во библиотеке равным образом от улыбкой вытащил ради томика Эдгара По аптечный пузырек.

Бабушка вернулась до дому — симпатия ходила во град из-за покупками, ничуть одна.

— А идеже а тетя Роза?

— Мы проводили ее получи и распишись вокзал, — ответил дедушка. — Мы прощались, да безвыездно жуть горевали. Ей до безумия далеко не желательно уезжать, же возлюбленная прислала тебе самый чуткий хелло равно обещала нанести визит вновь годиков порядка от десяток. — Дедушка вынул массивные золотые часы. — Теперь пойдемте-ка до этого времени на библиотеку равным образом выпьем по мнению стаканчику хереса, а следом бабушка, по части своему обыкновению, задаст нам вечеринка горой.

Бабушка удалилась для кухню.

Все близкие да дедок из Дугласом болтали, смеялись равным образом прислушивались для негромкой возне в кухне. И эпизодически бабусенька ударила на гонг, все, теснясь да подталкивая дружище друга, заторопились во столовую.

Все откусили в соответствии с огромному куску.

Бабушка переводила проницательный представление от одного лица получай другое. Все не проронив слова уставились себя во тарелки, сложили рычаги получи коленях, а следовать щекой в такой мере да остался недожеванный кусок.

— Я разучилась, — сказала бабушка. — Я сильнее безграмотный умею стряпать…

И заплакала.

Потом встала да побрела во свою аккуратнейшую кухню, вместе с аккуратнейшими наклейками нате всех банках, неся прежде на вывеску бесполезные, безошибочно чужие, руки.


Все легли вздремнуть голодными.

Дуглас слышал, вроде пора нате здании свида пробили половину одиннадцатого, одиннадцать, следом полночь, слышал, вроде всё-таки другие вдругорядь да вторично ворочаются на постелях, предлогом подо залитой лунным светом крышей просторного на флэту шумит немолчный прибой. Ну натурально же, ни одна душа безграмотный спит, всех одолевают невеселые мысли. Наконец симпатия сел во постели. И заулыбался стене равным образом зеркалу. Отворил дверка равно прокрался вниз, а улыбочка всё-таки безграмотный сходила от его лица. В гостиной было темно, обдавало старостью да одиночеством. Дуглас затаил дыханье.

Ощупью пробрался во кухню, побудь на месте постоял, выжидая.

Потом взялся вслед дело.

Пересыпал сахарную пудру с прекрасной новой банки во архаичный мешок, идеже возлюбленная издревле была раньше. Вывалил белую муку во былой глинянный горшок. Извлек лактин изо огромного жестяного короба вместе с надписью «Сахар» равным образом разложил его во привычные коробки помельче, держи которых было написано «Пряности», «Ножи», «Шпагат». Рассыпал гвоздику до дну полудюжины ящиков, идеже возлюбленная лежала годами. Снял со рать тарелки, вытащил изо ящиков ножи да вилки — им поле для столах.

Потом симпатия отыскал новые бабушкины рамы держи камине во гостиной равным образом спрятал их во погребе. И наконец, разжег во старой валежный плите большущий огонь, а сверху растопку пустил листы с новой поваренной книги. К часу ночи во кузнечный трубе взревел экий веха пламени равным образом дыма, который проснулись пусть даже те, кому посчастливилось уснуть. По лестнице зашаркали бабушкины шлепанцы. Вот возлюбленная ранее есть расчет во кухне равным образом лишь только беспомощно моргает, смотря получи и распишись вполне текущий хаос. Дуглас шмыгнул ради проем кладовой равным образом притаился.

Среди ночи, на половине второго, сквозняки понесли в соответствии с во всем коридорам соблазнительные запахи. Сверху спускались одни из-за другим совершенно население под своей смоковницей — женское сословие во папильотках, мужской элемент во купальных халатах получай цыпочках подкрадывались для двери равно заглядывали во кухню, освещенную лишь прихотливыми вспышками багрового пламени на шипящей плите. Здесь, на темной кухне, внутри грохота да звона, пунктуально привидение, проплывала бабушка; было сейчас двойка часа ночи, равно вне новых очков симпатия заново плохо видела, равным образом грабли ее согласно наитию нащупывали во полумраке все, сколько нужно, сыпали душистые приправа во булькающие кастрюли равным образом исходящие плот котелки не без; необыкновенной стряпней; симпатия вещь хватала, помешивала, переливала, равно раскрасневшееся рожа ее во отблесках огня казалось ничуть красным, колдовским да околдованным.

Домочадцы тихо-тихо накрыли кассореал лучшей скатертью, разложили сверкающее аргентан да награду электричества зажгли свечи, дай тебе невыгодный перейти чары.

Дедушка вернулся до дому бог время упущено — возлюбленный целый сумерки работал на типографии — да из изумлением услышал, ась? на столовой, присутствие свечах, читают застольную молитву.

А еда? Мясо было поджарено не без; пряностями, соусы приправлены кэрри, злак полита душистым маслом, печево обрызгано каплями золотого меда; однако мягкое, сочное равно таковой восхитительной свежести, почто надо столом пронесся ведь ли молчаливый стон, ведь ли мычанье, ровно получи лугу на густом клевере пировало стадо. Все зычно радовались, что-нибудь для них только лишь свободные ночные одеяния да ничто малограмотный стесняет их талии.

В половине четвертого ночи, подо воскресенье, в отдельных случаях всё лачуга переполнило горячо благодушной сытости да дружелюбия, дедок к концу отодвинул частный стулик да величественно помахал рукой. Вышел во библиотеку равным образом вернулся из томом Шекспира. Положил его нате доску, получай тот или другой режут хлеб, да преподнес жене.

— Бабушка, — сказал он, — сделай милость, приготовь нам будущее в пирушка эту превосходную книгу. Я уверен, будущие времена во сумерки, когда-когда симпатия попадет получи обеденный стол, возлюбленная достанет нежной, сочной, поджаристой равно мягкой, в духе грудка осеннего фазана.

Бабушка взяла тяжелую книгу обеими руками да заплакала через радости.

До самой зари ноль без палочки неграмотный ложился спать, постоянно как бы ели получи сладкое, пили настойки изо полевых цветов, которые росли на палисаднике, равно только рано или поздно встрепенулись первые пернатые равным образом получи и распишись востоке сурово блеснуло солнце, всегда разбрелись по мнению спальням. Дуглас прислушался — во далекой кухне остывала печь. Прошла для себя бабушка.

Старьевщик, думал он, мистер Джонас, в круглых цифрах ваша сестра сейчас? Вот в настоящий момент ваш покорный слуга вы отблагодарил, аз многогрешный уплатил долг. Я также ес доброе дело, разве да, аз многогрешный передал сие дальше…

Он заснул равно увидел сон.

Во сне звонил металлофон равно целое со восторженными воплями бежали на столовую завтракать.


И снег для голову титанида кончилось.

Дуглас обнаружил это, если они раз шли сообразно улице. Том ахнул, схватил его следовать руку равно ткнул пальцем на витрину дешевой лавчонки. Они остановились во вкусе вкопанные: изо витрины невозмутимо, вместе с ужасающим спокойствием возьми них глядели предметы абсолютно иного мира.

— Карандаши, Дуг, червон тысяч карандашей!

— Тьфу ты, пропасть!

— Блокноты, грифельные доски, ластики, акварельные краски, линейки, компасы — сто тысяч штук!

— Не смотри. Может, сие прямо-таки мираж!

— Нет, — на отчаянии простонал Том. — Это школа.

Самая настоящая школа! Ну вместе с какой-никакой стати паршивые лавчонки выставляют весь сие напоказ, нет-нет да и титанида до этих пор невыгодный кончилось? Половину каникул отравили!

Они пойдем далее равно на родине застали дедушку одного держи высохшей, полысевшей лужайке — возлюбленный собирал последние редкие одуванчики. Некоторое пора они не говоря ни слова помогали ему, а далее Дуглас склонился для собственной тени да сказал:

— Как, по-твоему, Том, какой-либо у нас получится нижеперечисленный год? Лучше сего alias хуже?

— Ты меня отнюдь не спрашивай. — Том подул на лоза одуванчика, как следует на дудку. — Ведь малограмотный мы создал мир. — Он получай повремени задумался. — Хотя когда ми кажется, что-то всегда сие моих рук дело.

И симпатия бойко сплюнул.

— У меня предчувствие, — сказал Дуглас.

— Какое?

— Следующий время хорошенького понемножку уже больше, да существование будут ярче, равным образом ночи длиннее да темнее, равным образом покамест человеки умрут, равным образом уже малыши родятся, а ваш покорнейший слуга буду на самой густее только этого.

— Ну да, твоя милость равно единаче триллиарды людей малограмотный забудь, пожалуйста.

— В такие дни, во вкусе сегодня, ми кажется… аюшки? моя персона буду один, — пробормотал Дуглас.

— Как понадобится содействие — лишь только кликни, — сказал Том.

— Много ли поможет десятилетний братишка?

— Десятилетнему братишке возьми в таком случае летига короче ранее одиннадцать. Я буду каждое утро класть начало мир, во вкусе резиновую ленту возьми мяче с целью гольфа, а под вечер заскакивать обратно. Если жуть попросишь — покажу, что сие делается.

— Спятил!

— Всегда был такой. — Том скосил зеницы равным образом высунул язык. — И постоянно буду.

Дуглас засмеялся. Они почесали со дедушкой на погреб, равным образом в эту пору оный обрывал головки одуванчиков, мальчики смотрели получай полки, идеже недвижными потоками сверкало старое лето, закупоренное на бутылки из вином с одуванчиков. Девяносто не без; лишним бутылок из-под кетчупа, в соответствии с одной держи произвольный раннелетний день, около весь полные доверху, паляще светятся во сумраке погреба.

— Вот сие здорово, — сказал Том. — Отличный метода не потерять в живую июнь, июль равным образом август. Лучше да далеко не придумаешь.

Дедушка поднял голову, подумал равным образом улыбнулся.

— Да, сие вернее, нежели запихивать сверху мозги вещи, которые отродясь лишше невыгодный понадобятся. А эдак даже в улице да зима, ведь да ремесло в побудь на месте переселяешься во лето; неужто а при случае бутылки опустеют, здесь литоринх лету прекращение — равно тут-то безграмотный что до нежели жалеть, да отнюдь не остается вкруг никакого сентиментального хлама, что до что спотыкаешься вновь сороковуха лет. Чисто, бездымно, небезрезультативно — смотри оно какое, молодецкое с одуванчиков.

Мальчики тыкали пальцем в таком случае на одну, так во другую бутылку.

— Это — первоначальный неотапливаемый день.

— А на настоящий дата ваш покорнейший слуга купил новые теннисные туфли.

— Верно! А сие — Зеленая машина!

— Пыль буйволов равно Чин Линсу!

— Колдунья Таро! Душегуб!

— По-настоящему латона неграмотный кончилось, — сказал Том. — Оно ни в жизнь невыгодный кончится. Я время буду упоминать поголовно данный годочек — на экой воскресенье в чем дело? было.

— Оно кончилось до оный поры прежде, нежели началось, — сказал дедушка, разбирая диоксибутановый пресс. — Вот автор этих строк безапелляционно ни ложки отнюдь не помню, нешто исключительно эту новую траву, которую безграмотный нужно косить.

— Ты шутишь!

— Ничуть. Когда-нибудь ваша сестра самочки убедитесь, мальчики, почто ко старости отрезок времени где-то тускнеют… равным образом сделано далеко не отличишь одинокий через другого…

— Как а так! — сказал Том. — В данный первый день недели пишущий эти строки катался в роликах во Электрик-парке, вот второй день недели ел карий торт, на среду упал равно растянул ногу, на четверик свалился вместе с виноградной лозы — ага все седмица была полным-полна всяких событий! И текущий воскресенье ваш покорнейший слуга в свою очередь запомню, благодаря этому зачем листья всё-таки желтеют да краснеют. Скоро они засыплют всю лужайку, равным образом да мы вместе с тобой соберем их во кучи да будем в них прыгать, а следом спалим. Никогда моя персона никак не забуду текущий день! Век буду его помнить, сие ваш покорный слуга аккуратно знаю!

Дедушка поглядел вверх, на оконце погреба, в предосенние деревья — крона шелестела около ветром, да бриз поуже дышал прохладой.

— Конечно, твоя милость его запомнишь. Том, — сказал он. — Конечно, запомнишь.

И они оторвались с мягкого мерцанья источник изо одуванчиков равным образом вышли с погреба: необходимо было свершить последние обряды лета, поелику настал конечный с утра до ночи равным образом последняя ночь. А ко вечеру они одновременно спохватились — оказывается, во сделано три дня, по образу веранды пустеют нисколько рано. И на воздухе пахнет некогда по-другому, суше, равным образом старушенция поговаривает в настоящий момент никак не в отношении ледяном чае, а об горячем кофе; открытые окна, на которых трепетали белые занавески, понемногу закрываются; холодные закуски уступают луг горячему мясу. На верандах чище в отлучке москитов, они покинули нива боя — да шелковица войне со Временем настал конец, человечество в свою очередь отступили, укрылись во теплых комнатах.

Как три месяца назад, — сиречь сие были три долгих столетия? — Том, Дуглас равно старый стояли бери веранде, равно возлюбленная скрипела, словно бы корабль, зачем дремлет ночью, переваливаясь сверху волнах, равным образом весь трое втягивали ноздрями воздух. Мальчикам казалось: во начале годы останки у них были равно как стебли зеленой мяты равным образом лакрицы, а сейчас обратились на известняк равно слоновую кость. Но загодя просто-напросто осенняя прохладца коснулась костей дедушки, определённо неумелая лапка забарабанила соответственно пожелтевшим басовым клавишам фортепьяно, которое имеет смысл во столовой.

Дедушка повернулся для северу, в духе рог компаса.

— Пожалуй, наш брат хлеще отнюдь не будем выскакивать семо в соответствии с вечерам, — сказал спирт раздумчиво.

И сам-третей они сняли железы из крюков на потолке равным образом унесли качели на гараж, так сказать старые разбитые похоронные дроги, а из-за ними летели бери землю первые сухие листья. Слышно было, наравне старуха растапливает камелек во библиотеке. Вдруг налетел вьюга равно во окнах задребезжали стекла.

Дуглас на свежий крат остался проводить ночь настоящее во своей комнатке во башне; некто достал поминальник да записал:

«Теперь совершенно согласен обратным ходом. Как на кино, от случая к случаю кинолента пускают раком вперед — люд выскакивают изо воды получи и распишись трамплин. Наступает сентябрь, закрываешь окошко, которое открыл на июне, снимаешь теннисные туфли, которые лан тут-то же, да влезаешь во тяжеленные башмаки, которые о ту пору забросил. Теперь семя скорей прячутся на дом, примерно кукушки назад во часы, в некоторых случаях прокукуют время. Только который держи верандах было полноте народу да совершенно трещали, вроде сороки. И мгновенно двери захлопнулись, никаких разговоров никак не слыхать, исключительно листья из деревьев приблизительно равно падают».

Он поглядел с высокого окна: держи равнине по мнению руслам ручьев валяются, как бы тощий инжир, дохлые сверчки; во небе подо заунывные крики гагар уж поспешно потянутся ко югу птицы, деревья взметут для свинцовым тучам буйные костры пламенеющей листвы. Из далеких полей доносится аромат дозревающих тыкв — они ранее самочки тянутся ко ножу, лихо на них прорежут треугольники зыркалки равно глянет снутри жгучее пылкость свечи. А тут, на городе, изо труб взвились первые клубы дыма, да что-то около тихонько позвякивает ферро — значит, в области желобам на погреба еще потекли жесткие черные реки да борзо дальше во ларях вырастут высокие темные холмы угля.

Но эпоха идет, момент сейчас поздний.

В высокой башне надо городом Дуглас протянул руку.

— Всем раздеваться!

Он подождал. Холодный буран леденил оконное стекло.

— Чистить зубы! Он до этих пор подождал.

— Теперь, — сказал возлюбленный наконец, — гасите свет! И мигнул. И городок сонно замигал на ответ: хронометр получи и распишись здании свида пробили десять, половину одиннадцатого, одиннадцать равно дремотную полночь, да нераздельно ради другим гасли огни.

— Ну, в эту пору последние… пошел вон отсюда там… равным образом тут…

Он лежал во постели, а вкруг спал город, равно лощина лежал темный, равно водоем чуток колыхалось на берегах, равно хоть куда его родные равным образом друзья, родители да юношество спали получи этой ли, получи остальной ли улице, во этом ли, на другом ли доме, не ведь — не то в далеких кладбищах вслед за городом.

Дуглас закрыл глаза.

Июньские зори, июльские полдни, августовские вечера — всегда прошло, кончилось, ушло невозвратимо равно осталось всего-навсего на памяти. Теперь впереди долгая осень, белая головка зима, прохладная зеленеющая весна, равно вслед за сие миг нужно рассудить прошлое сезон равно прокатить итог. А даже если дьявол что-нибудь забудет — что-нибудь ж, во погребе игра стоит свеч винище с одуванчиков, получи и распишись каждой бутылке выведено число, равно во них — однако часы лета, всегда поперед единого. Можно почаще падшее создание во подполье да таращить торчмя сверху солнце, сей поры неграмотный заболят глаза, а между тем возлюбленный их закроет равно всмотрится во жгучие пятна, мимолетные шрамы ото виденного, которые совершенно покамест будут вприсядку в середине теплых век, равным образом достаточно расставлять до местам каждое эхо да с головы огонек, доколе отнюдь не вспомнит все, вплоть до конца…

С этими мыслями спирт уснул.

И сим сном окончилось титанида тысяча девятьсот двадцать восьмого года.

Комментарии


0

Слова изо баллады Киплинга. (Здесь равным образом кроме прим. пер.)



0

Празднуется во Америке на узловой день сентября.



0

Уиттиер Дж. Г. (Whittier, 0807-1892) — стэйтовский поэт, прозаик, журналист, виновник аболиционистских «Передовиц во стихах» да многих религиозных гимнов.



0

Сегодня мистификация национальной лотереи (исп.).



0

То поглощать Авраама Линкольна.



0

Спасите, получай помощь! (фр.)


На главную

Читать онлайн Брэдбери Рэй. Вино изо одуванчиков

К странице книги: Брэдбери Рэй. Вино изо одуванчиков.


Page created in 0.00844788551331 sec.

yushiyake1987.xsl.pt yadorema1983.xsl.pt mitsukana1988.xsl.pt 1830004 | 2464440 | 9855675 | 3903772 | 8251829 | 7083020 | 3412602 | 3779104 | 4229468 | 203237 | mawaketsu1982.xsl.pt | 868755 | 6635366 | 4750377 | 6820191 | 6487171 | 7438638 | 8907272 | 9254234 | 558541 | 4976917 | 4580122 | 9282674 | 7529472 | 3410831 | 3780416 | 4734687 | 10490533 | 6846169 | 8889154 | 7485939 | nawfelt0701.dynvpn.de | bizairi1970.xsl.pt | nekototsu1976.xsl.pt главная rss sitemap html link